Banshee.

* 🌙 *

      Чимин никогда не жаловался на свою обычную жизнь. Его вполне устраивала обычная школа, какой были сотни в их мегаполисе. Вполне устраивали родители, которые постоянно находились в разъездах по странам из-за работы, оставляя уже взрослого его одного в квартире. Внешность, которая пусть и не была совсем уж обычной, но и ничем сверхъестественным, кроме пухлых губ и светлых (в мать) волос, не выделялась. Отсутствие друзей, которых он с лёгкостью заменял книгами, сериалами и множеством других хобби. У него на сон времени едва хватало, какие там друзья? Но…теперь Чимин подумывал о том, чтобы отказаться и ото сна, если это спасёт его обычную жизнь. Потому, как просыпаться от собственного крика четвёртую ночь подряд — ему уже было невыносимо. Потирая уставшие и слегка режущие глаза, он встаёт с кровати, вслепую отыскивая на тумбочке пустой стакан для воды, и плетётся в сторону кухни. На утро будет опухший, как будто ночью упал в улей, но зато сейчас это даст ему пять минут, чтобы сбросить с себя проклятый сон и успокоить колотящееся сердце. Свет в кухне он не включает, чтобы не слепить себя и не дать мозгу проснуться. Он где-то читал, что, если продолжать делать все действия в темноте, мозг может воспринять это за прогулки во сне и быстро вернётся к стадии глубоко сна. Главное успеть дойти до кровати. Чимин крупными глотками пьёт воду, едва не проливая на себя из-за трясущихся рук, и думает о том, что неплохо бы перестать смотреть «Декстера» по ночам, ведь наверняка именно сериал причина плохого сна. Ну, а то, что он просыпается от своего крика…возрастное? Экзамены скоро, поступление, да много чего. Закричать наяву хочется ровно в тот момент, когда, едва лишь переступив порог спальни, Чимин слышит грохот дверей лифта. Нет, это не страшно и такое бывает, но вот именно сегодня, сейчас и так неожиданно, это заставило бы завизжать кого угодно. В конце концов, кто ожидает, что он не один не спит в три часа ночи в многоквартирном доме, который заселяться-то начал, дай бог, если месяца три назад. Чимин точно знал, соседей у них — нет. Переезжать ночью? Неплохой вариант, конечно. И пробок нет, и такси-погрузчик стоит дешевле. И трупы можно прятать… Чимин встряхивает головой, выбивая из неё дурной эти жуткие мысли. Может и вовсе кто-то ошибся этажом? Ехал на… Чимин сглатывает. На какой этаж надо ехать, чтобы внезапно попасть на последний? Сжимая пальчики в кулаки, на цыпочках и едва дыша, он крадётся в коридор, стараясь быть словно призрак. Только вот его босые ноги, прилипающие похолодевшей кожей к светлому паркету, так и норовят выдать его присутствие с головой. И сердце, что бешено колотится в груди, Чимин уверен, слышно даже на первом этаже. Но он ничего не может с собой поделать. Особенно тогда, когда прилипает всем собой к плотной двери, приподнимая заслонку глазка, чтобы посмотреть на слабо освещённую лестничную клетку. Словно в фильме ужасов, Чимин ждёт резко появляющегося глаза, окровавленной пасти…да чего угодно. Но точно не шороха карманов куртки, звона ключей и хрипатого:       — Блядские человеческие пальцы. Отпрянув от двери, Чимин уже плюёт на то слышно его или нет и, топоча ногами по полу, несётся в свою спальню. Страшные сны? Просыпается с криками? Сериальчик перед сном? Всё чушь, в сравнении с тем, что он только что услышал от предполагаемого соседа. Предполагаемого…маньяка? Он с головой укутывается в одеяло, крепко жмуря глаза, будто это может как-то помочь ему выбросить картинку, застрявшую в мозгу, и дрожит. Человеческие пальцы? О чём тот мужчина говорил? Почему ругался на них? Они что, выпадали из пакета? Рюкзака? Чимин зажимает уши, словно это может как-то помочь его мыслям заткнуться. Мыслям и…кое-чему ещё. Резко сбрасывая с себя одеяло, он уставляется в стену, как будто видит сквозь неё. И нет, не видит, конечно же, но отчётливо слышит. Чёртового хомяка, внезапно решившего провести марафон в три грёбаных ночи. И это было причиной, почему доставучий грызун переехал в гостиную. За толстенную стенку и две двери. А теперь лязг его когтей по пластмассе колеса слышится так, как если бы его клетку сотрясали над головой. Чимин матерится в голос и заваливается на бок, заворачиваясь в одеяло, словно в кокон. В конце концов, может ему всё это снится? Чумная ночь, очередной кошмар…измождённый собственными мыслями, он засыпает.

* 🌙 *

      И проводит два дня в издевательстве над организмом. Он не может уснуть, так как ему мешает любой шорох, и ругает себя за то, что прислушивается ко всему. Затем ругает родителей, что оставили его одного в только что приобретённой и полупустой квартире. Явно ведь паранойя начинается от того, что из шестнадцати этажей заселены максимум три. Да и на тех людей он никогда не встречал, только редкий свет в окнах, при возвращении домой. Когда же он всё-таки засыпает, почти под утро, его сон от силы длится час, а затем он снова подскакивает от своего же верещания. На часах в такие моменты, едва ли рассветное время.

      [The Neighbourhood — Lurk]

На третьи сутки, так и не уснув, Чимин нехотя садится на кровати и завязывает светлые прядки в невысокий хвост. Он трёт сухими горячими ладонями лицо и думает о том, что ещё не поздно пройти прогуляться. Свежий воздух всегда помогал ему побыстрее устать и покрепче уснуть. Пока он натягивает на усталое и ослабшее тело толстовку, чёрные спортивки и излюбленные кеды, в голове крутится лишь одна мысль: а вдруг это не безопасно? Он ходил по этому району после темноты, это факт, но гулять после полуночи, стоит ли? Однако, оглядываясь на три мучительных и почти бессонных дня, Чимин кивает сам себе и, накидывая на голову капюшон, выходит из квартиры. Только тогда он внезапно вспоминает о соседе, которого не слышал с той самой злосчастной ночи. Любопытство перевешивает инстинкт самосохранения, а потому его тело уже прижимается к чужой металлической двери, а слух словно проникает сквозь стены. Но тишина. Гнетущая, гробовая, вакуумная. И ещё сотня эпитетов. Но тишина. Чимин не слышит даже работающего холодильника. Нет, конечно, по-хорошему, он и не должен его слышать, но он успел смириться со своим неожиданно усилившимся слухом, списав всё на тонкие стены нового дома и, наверное, разложенные пробки. Которые, видимо, у него были. Он качает головой, отлипая от двери и пятясь спиной к лифту. И что он в самом деле ожидал услышать? Скулёж? Тихие крики о помощи? Лязги цепей или стачивания ножей? Смешно же. И Чимин усмехается, когда входит в лифт и откидывается затылком о холодную стенку. Краем глаза зацепляет своё отражение в пыльном уже кем-то обломанном зеркале, и едва не взвизгивает, вовремя зажимая себе рот руками. Он медленно приближается к отражению, убирая от лица дрожащие пальцы и касаясь ими выбивающихся из-под капюшона прядок своих волос. Пепельных волос. Совсем как у бабули Пак, которую он не навещал уже пару лет. Чимин внезапно решает перекреститься. Никогда верующим ни в кого не был, а тут рука прямо сама тянется. Да во всех вариациях, которые он только из фильмов помнит. Но волосы в привычный ему пшеничный цвет не возвращаются.       — Освещение, — онемевшими губами лепечет Чимин, вываливаясь кубарем из лифта и решая, что стоит найти ближайший в округе магазинчик. Улицы какие-то непривычно тёмные, фонари горят через один, и это заставляет поёжиться, хотя погода не сказать, чтобы очень прохладная. Конец мая, даже ветер тёплый, но что-то изнутри холодит так, будто за пазухой литр газировки из морозилки. Чимин шустро перебирает ногами, пару раз запинаясь кедом о кед, и крутит головой, чтобы хоть где-то заметить светящуюся вывеску или освещающую улицу витрину. Но район спит. И ему бы также. Он начинает жалеть, что в принципе высунул нос из дома. Стоило просто включить в сто пятый раз смотренный фильм, или какого-нибудь скучного блоггера на ютубе, или начать уборку в квартире. Это ведь тоже всегда помогало быстрее утомиться. Но нет же, зачем-то его потянуло на улицу, чтобы теперь, как болонке, трястись от собственной тени. Чимин обхватывает себя руками покрепче и, кажется, видит кого-то, выходящего из парка, в полукруг опоясывающего их район. Отлично, за три дня до своих восемнадцати, он попадётся в руки маньяку и так бесславно и незаметно умрёт. Господи, а кто…его ведь даже искать не будут! Друзей нет, родители звонят раз в неделю, хомячок не умеет пользоваться гаджетами…даже учителя порой по ошибке ставят ему прогул, думая, что его нет в кабинете, пока он теряется тенью на задней парте. Неизвестно, что работает лучше: страх быть никому не нужным трупом или просто убитым в почти-восемнадцать, но Чимин едва ли не галопом добегает до угла последнего дома, заворачивая за него и оказываясь позади остановки, с которой иногда уезжал в школу. И Бинго! Магазинчик, который обычно закрыт даже жалюзи, сейчас приветливо мигает кривоватой бирюзовой вывеской с тупым названием «У Берна». Чимин, честно, не был никогда верующим, но сейчас почему-то, шепчет себе под нос что-то о славе господу и залетает в небольшое помещение.       — Доброй ночи! — басит мужчина, сидящий за кассой и листающий какой-то женский журнальчик. Чимину хватает сил лишь на то, чтобы часто закивать и пронестись мимо, устремляясь прямиком к отделу с холодильниками. Он находит крошечный отсек с молочкой и перегибается через ряды сырков и какой-то дряни, чтобы заглянуть в искривлённое зеркало, стаскивая с головы капюшон. И даже в таком слегка сплющенном состоянии, Чимин может и не видит цвета своих глаз, но вот то, что его волосы, блять, серого цвета…он руку на отсечение дать может. Быстро осматриваясь, в другом углу магазинчика, он замечает подобие канцелярии и бросается к нему. Перебирает глазами всё, что там лежит и, найдя нужное, хватает, едва не роняя из скользких рук. Не жалея, оттягивает пальцами хвост и резко режет канцелярским ножом, тут же притягивая ладонь к лицу и крепко поджимая губы, стараясь держать себя в руках. Серые. Пепельные. Серебристые. Седые. Он, кажется, больше не знает вариантов названия, но его волосы совершенно точно больше не пшеничные. И даже не песочные. Он блондин, но уже совсем не с уклоном в «благородный золотой», как в детстве говорила мама, гладя его по голове.       — Эй, парень? Ты чего это? Удумал вены вскрыть у меня тут? — грозно восклицает мужчина, оказываясь в паре шагов позади.       — Ч-что? — ошарашенно мямлит Чимин, оборачиваясь и всё ещё держа в руках прядь волос и ножик. — Н-нет, нет, что вы. Я просто…проверял, работает ли он. Игнорируя попытки сбитого с толку мужчины что-то сказать, он пулей пролетает мимо полок, наобум хватая пачку мармеладок и за считанные секунды оказывается у кассы, тяжело дыша.       — Вот поэтому, — грузно шагая, тихо произносит работник, — я и перестал открываться ночью. Наркоманы, самоубийцы, фанатики. Знаешь сколько таких ко мне приходило порой за одну смену? — он с грохотом опускает своё тучное тело на стул и хватает мармелад, чтобы пробить.       — Нет, сэр, — шепчет Чимин.       — Вот и повезло тебе, что не знаешь. Ты не похож вроде на таких. На психа, разве что. Да и то… — машет рукой мужчина, пробивая ножик и косо поглядывая на него. — Зачем он тебе?       — Район у нас неспокойный, а так хоть…       — Ну, то верно. Будь осторожен. А то выглядишь так, будто ты о него сам поранишься и даже помогать никому не нужно будет. Чимин сгребает покупки в карман, кивая в благодарность, как вдруг чужие пальцы некрепко, но ощутимо обвивают его тонкое запястье.       — Не ходи тут по ночам, парень. Если не из этих, конечно, — едва слышно бормочет мужчина, а после, отпускает и отворачивается, как ни в чём не бывало.       «Если не из этих,» — Чимин не знает, что именно имелось в виду, но мысленно, выбегая из магазинчика, соглашается. Ночью он гулять больше не будет. Уж лучше сходить с ума от звука бьющихся о пластмассу когтей тупого хомяка, чем от раздающихся эхом собственных шагов, что ты ненароком принимаешь за чужие. Ещё и тени, ползущие со всех сторон и так и норовящие не то поглотить тебя, не то явить какого-то монстра. Пересекая соседний двор, Чимин понимает, что после этой ночи, он даже кошек разлюбит, потому, как одна особа, видимо решившая, что сейчас самое время, просто спрыгнула перед ним с детской горки, и посеменила куда-то в сторону подъездов. Крик так и застрял в горле, не сумев вырваться. Страх сковал. Буквально. Чимин снова начинает уверовать и молиться, когда ступает, наконец, на дорожку, ведущую прямиком через весь двор к его подъезду. Он сжимает канцелярский нож в кармане так, словно тот продолжение его руки и уже мысленно представляет, как будет атаковать маньяка, появившегося из-за спины. Или справа. Или слева. А если тот внезапно нападёт спереди, то… Чимин почти врезается в тяжёлую железную дверь, когда пальцы вдавливают три заученные кнопки в домофоне, отпирая её с неприятным писком. Он и сам, как тень, скользит внутрь, косится назад, но нет, за ним не зашёл никто. На лестничном пролёте — никого. А лифт горит приглашающей единичкой, радостно оповещая о том, что он только его тут внизу и ждал всё это время. И, только, когда двери лифта с громким хлопком закрываются, Чимин позволяет себе расслабиться и приникает спиной к прохладной стенке. Он снова уставляется на своё отражение в куске зеркала и продолжает неверяще пялиться на серые волосы. Быть может, однажды ночью, к нему как-то пробрался вампир и обратил его? Приподняв руки к лицу и переворачивая их, Чимин смотрит на свою кожу, но не замечает оттенка мервтецкой бледности. Аппетит в последнее время тоже его не подводил. На людей он привычки никогда не имел бросаться, а наоборот, сторонился их. Глаза…глаза всё ещё тёмно-карие, как вымоченная древесина. Нет, он точно не вампир. Он обычный почти восемнадцатилетний подросток, учащийся в обычной школе, живущий в обычной квартире с обычным грёбанным хомяком… И, кажется, с необычными соседями.

[BMTH — Dear Diary,]

Вместе с разъезжающимися дверьми лифта, округляются и до невозможного глаза Чимина. Прямо на их этаже, возле соседней с ним квартиры, в без пяти минут час ночи, стоит высокий парень со светлыми (как были у него ещё утром) волосами, и держит на руках…лисицу. Настоящую, белоснежную лисицу.       — Молчи, — почти рычит незнакомец, когда Чимин уже открывает рот и набирает воздух в лёгкие. — Молчи, если не хочешь угробить нас. Рот захлопывается моментально, а вопросы врываются в голову с такой силой, что аж в виски отдаёт, и приходится поморщиться. За спиной хлопают двери лифта, как будто пасть голодного зверя, обозначившего, что бежать некуда. Технически, конечно, есть куда, справа лестница, но…       — Так вот ты какой, — поджимает полные губы блондин, перехватывая лисицу удобнее, и только сейчас Чимин замечает капающую на светлый кафель кровь.       — Что? — почти пищит он, сглатывая и крепче сжимая ножик, который всё ещё прятал в кармане.       — Если ты закричишь — ты можешь убить нас всех. И себя ненароком, — также вкрадчиво продолжает незнакомец. — Будь добр, помоги мне? В кармане куртки ключи.       — Что…       — Ключи, пожалуйста! Блондин повышает свой голос, но звучит он не оглушительно звонко, как было бы, если бы закричал Чимин, а так, словно зарычал сам лев, находящийся в паре сантиметров от трусливой лани.       — Почему вы…       — Доверяю? Потому, что я знаю, кто ты. Ну, — заминается человек, — технически. Не имя, пока что. Но твою сущность. И, слушай, давай поговорим внутри? Ему, — он указывает подбородком на лисицу, — нужна помощь. И срочно. Так что, пожалуйста, вытащи ключи и открой мне дверь. Чимин не понимает почему, но он дёргается с места, вытаскивая по пути затёкшие руки из кармана толстовки и тянется ими к чужой чёрной куртке.       — Ещё нет восемнадцати, да? — вдруг спрашивает блондин, щурясь и склоняя голову к плечу.       — Н-нет, — чуть слышно отвечает Чимин, нащупывая кончиками пальцев ключи и вытягивая их. — Скоро в-вот…стукнет. Происходи это всё при других обстоятельствах, он бы обязательно хихикнул над брелком в виде белой кошачьей лапки анти-стресса, но сейчас он лишь вздевает глаза с вопросительным взглядом к незнакомцу.       — Самый длинный ключ и нижний замок. Вроде бы… И это подходит. С первого раза. Чимин, как в тумане прокручивает два раза ключ, слышит, как работают механизмы, раздаётся характерный щелчок, как под его напором ледяная ручка теплеет, прогибаясь и отпирая дверь. Блондин врывается в квартиру, быстро минуя его, стоящего на площадке, как вкопанного, и скрывается где-то внутри. Сейчас бы захлопнуть дверь, закрыть этого чудика с убитой лисой внутри и вызвать полицию. И скорую, чтобы под белы рученьки, да в дурдом. Но отчего-то, Чимин всё ещё впивается пальцами в ручку, не решаясь даже вдохнуть, не то, что пошевелиться. А ещё он слышит биение двух сердец где-то в глубине тёмной квартиры, из которой пахнет внезапно сигаретами и зелёным чаем, а не кровью и сгнившими трупами, и лишь поджимает губы. Лиса жива, точнее лис, вроде бы мужчина указывал на его пол. И, судя по мерному биению сердца, хоть и был ранен, но не смертельно. Чимин, возможно, ещё успеет проклясть себя за это раз сто, если выживет, но он всё же переступает порог на негнущихся ногах, и тихонько прикрывает за собой дверь, окончательно погружая квартиру во тьму. Как ему кажется. Но где-то впереди неожиданно появляются всполохи золотистого света, отражающиеся от стен. Чимин не может ничего с собой поделать и уже движется вперёд, как заворожённый глядя на мягкие переливы, будто кто-то подставил кусок алмаза под лампочку и крутил теперь, как проектор по белым обоям. Он замирает на пороге в гостиную и уставляется на развернувшуюся перед ним картину, как на что-то совсем нереальное. В общем-то…он всего с полчаса назад предположительно пытался поверить в бога, так что…ну да. Он видит нахмурившегося лиса, тихо хрипящего под чужими руками, из которых исходит свет, словно золотыми нитями затягивающий рваные раны на боку животного. Лишь на секунду Чимин думает о том, что даже в это поверить проще, чем в существование бога. Это он, хотя бы, видит.       — Меня зовут Намджун, — подаёт голос блондин, не отрывая таких же светящихся глаз от морды лиса, что морщил нос и дёргал усами. — А тебя?       — Чимин, — и смысла сопротивляться или врать попросту нет. Он стоит сейчас в чужой квартире, смотрит на то, как человек лечит лису и…       — Можешь, пожалуйста, при… — Намджун хмурит брови и качает головой, убирая от животного руки. Гостиная погружается в полумрак, освещаемая сейчас лишь слабым лунным светом из приоткрытого окна. Мужчина поднимается с колен, поворачиваясь к Чимину, и машет рукой.       — Прямо справа от тебя выключатель. Щёлкнешь? Чимин кивает, шаря рукой позади себя по обоям, а затем, давит пальцами на холодный пластик, озаряя, наконец, всех троих тёплым светом от одной единственной лампочки, висящей посреди комнаты.       — Его нужно отмыть от крови, пока он отдыхает. Можешь последить за ним? Или можешь принести воды? Я обязательно всё объясню чуть позже, — Намджун бегло облизывает губы и держит перед собой руки, которые, как оказывается при свете, покрыты кровью до локтей.       — Я посижу, — кое-как выдавливает из себя Чимин, подаваясь вперёд и обходя блондина.       — Хорошо, — глухо отзывается тот, скрываясь в коридоре и оставляя парнишку и лиса наедине. Во все глаза Чимин разглядывает густую белоснежную шёрстку, испачканную кровью, красивую вытянутую мордашку, со всё ещё хмурым выражением, изредка подрагивающие во сне (а спит ли он?) уши, как-то странно подогнутые лапы. Он, сам не зная почему, опускается на колени и зарывается пальчиками в тёплый мех на шее там, где он совсем-совсем чистый. Гладит осторожно, перебирая, клонит голову в бок, впервые в жизни так близко видя настоящего лиса. В интернете пишут, что они что-то между кошками и собаками, но Чимин не согласен, глядя сейчас на это тихо сопящее, словно человек, создание. Он на все сто уверен, что лисы уникальны. Не похожи они ни на кошек, ни на, тем более, собак. А ещё, к чёрту пандочек, лисы — вот кто его любимые животные. Он понимает, что едва не приник своим носом к опасной пасти, когда за спиной откашливается Намджун.       — А будь он в сознании — ты остался бы без лица, — хмыкает он, опускаясь рядом и заставляя чуть сдвинуться.       — Почему? — голос так до конца и не вернулся, отдавая до сих пор сипловатым.       — Потому, что лисы — хищники. А ты, — он смачивает губку в воде и осторожно проходится по багровому боку животного, — мало того, что полез к нему лицом к лицу, так ещё и тронул без спроса. И сразу за шею. Это же тебе не псина, ей богу.       — Я впервые… — поджимает губы Чимин, обиженно опуская голову и разглядывая свои ладони, что ещё ощущали тепло и мягкость меха. — Лису вижу впервые. Не по телеку там, а вот так.       — Лиса. И это третья причина, по которой он обглодал бы твоё лицо, Чимин, — Намджун вдруг усмехается. Он больше не хмур, не зол, не серьёзен. Он позволяет уголкам полных губ дёрнуться вверх, а носу слегка сморщиться, когда выдаёт эту усмешку.       — Значит, он мужского пола?       — Он — парень.       — Ну, я так и сказал.       — Нет, — мотает головой Намджун, выжимая губку в пустую миску и заполняя её грязно-розовой жидкостью. — Ты сказал про пол лиса. А я говорю тебе про то, кто он. Кроме того, что он тот, кто лежит перед нами сейчас. Чимин сводит брови к переносице и поднимает голову, пытаясь поймать чужой взгляд.       — Что это значит?       — Ты совсем-совсем не в теме, да? — вздыхает блондин, прерывая очистку шерсти животного и оборачиваясь на парнишку. — Я-то думал, что ты просто…не подготовлен. А ты…       — К чему? Что происходит? — вместе с тем, как возвращается голос и воздух в лёгкие, растёт и злость от того, что вся его почти восемнадцатилетняя жизнь в тишине и покое, кажется, летит к чёрту.       — Это…раз так, то это долгий разговор…       — Я никуда не тороплюсь.       — У тебя школа завтра.       — Пропущу, не в первой.       — Такой же вредный, как моя бабуля, это во всех заложено что ли… — бурчит Намджун, цокая языком и возвращаясь к лису.       — Чт…о чём ты, господи? — шипит Чимин, находя, наконец, силы и возвращаясь к привычной версии себя, что он знал последние пару-тройку лет. Он ведь не трус и не рохля. Просто растерялся?       — Есть…ох чёрт, не имел я ещё дел с детьми…       — Мне через три дня восемнадцать, я не ребёнок.       — А за три дня много чего по-твоему изменится? Вот тебе было семнадцать, ты ещё малыш, а как стукнуло восемнадцать, так всё? Думаешь склад ума другой и жизнь на проторенную дорожку с золотым кирпичиком встанет? Ха. Как бы не так.       — Моя жизнь с неё сейчас, как раз-таки сходит, — негодует Чимин, выхватывая из чужих рук губку, чтобы привлечь к себе внимание. — Есть кто? Блондин сдаётся, садясь на пятки, и лишь машет рукой, призывая продолжить отмывать шёрстку вместо него. И, думается Чимину, если это как-то поможет ему начать говорить, а не мычать, то так и быть, он поможет ему.       — Есть…такие, как он, — указывает мужчина на животное, когда Чимин осторожно берёт тяжёлую неожиданно лапу и несильно трёт, размягчая и снимая засохшую кровь.       — А он…оборотень?       — Нет, — морщится Намджун. — Только ему такое не скажи. Он хоть и не шибко люб со своей сущностью, но за оборотня и обидеться может. Или обглодать лицо.       — Ему нравятся человеческие лица? Мужчина давится собственным смешком, Чимин же недобро косится на него, переходя губкой по меху вверх.       — Это просто его любимая угроза. А так он ест…ну, обычную еду? И как человек, и как Лис.       — Так кто он в итоге?       — Кумихо.       — Ку…кто?       — Ку-ми-хо. Чимин непонимающе отстраняется от животного. Он смотрит то на Намджуна, то на лиса, а затем, медленно клонится вправо, едва не заваливаясь на блондина, чтобы разглядеть поближе…       — Но у него один хвост.       — С девятью было бы неудобно, согласись? — ухмыляется мужчина. — Но они у него появятся. Уже совсем скоро.       — А…когда он человек? — теперь Чимин уже осторожнее проходится губкой по пушистому животу, краем глаза следя за мордой животного.       — Он человек.       — Вот так просто?       — А чего ты ждал? Что он, как Наруто?       — Не знаю? Я, когда из дома выходил, вообще ничего не ждал! А тут…как будто я попал в другое измерение, когда заходил в магазин. И, если честно, не удивлюсь, если так и есть.       — Не мог уснуть? — тут же серьёзнеет Намджун, помогая выжать губку.       — Не мог. Третий день не могу. Откуда ты…вы…       — Хён.       — Откуда ты, хён, знаешь это? И…кто ты? Вот эти все, — Чимин машет руками, едва не разбрызгивая грязную воду вокруг, — твои движения и свет, что это?       — Я Целитель. Ну…в большей степени. Сила, что есть во мне помогает затянуть не смертельные и не глубокие раны.       — Судя по количеству крови, его будто выпотрошили…       — Когда они дерутся, вокруг всё покрывается кровью так, словно вырезали деревню… — тихо бубнит Намджун, однако Чимин это слышит. Удивительно было бы, будь иначе.       — Они?       — Вообще-то, всю эту историю со слезами на глазах и трясущимися ручками должен рассказывать он, — тычет пальцем блондин в лиса. — Я даже не знаю, как подать всю эту информацию. У меня в голове кавардак.       — А у меня по-твоему там всё в алфавитном порядке? Вы с ним, — Чимин, не церемонясь, тычет лиса в пушистую щёчку, — ворвались галопом в мою библиотеку и повалили все стеллажи. Так что не жалуйся.       — Ты поэтичен.       — Спасибо, я планирую поступить на литературное.       — Не советую, — поднимаясь с пола, блондин подхватывает миски, вероятно, чтобы сменить воду.       — Это ещё почему?       — Будет слишком велик соблазн описывать всё, что с тобой происходит. Чимин слышит короткий шум воды и не успевает даже снова соблазниться и погладить лиса по голове, как Намджун уже возвращается в комнату.       — Ну, знаешь, хён, пока что всё, что происходит здесь, у меня есть желание лишь забыть, как один из кошмаров. Но уж точно не описать.       — Это пока, — снова как-то тяжко вздыхает мужчина, садясь в позу лотоса на пол.       — Кумихо, — закусывает губу Чимин, задумчиво оглядывая вновь почти белоснежного лиса и оттирая теперь лишь задние лапы. — Разве…разве они не опасны? И…разве они не живут сотни тысяч лет? Смех Намджуна мягкий, а на щеках ямочки. Он кажется вполне обычным человеком…       — Некоторые живут. Но, чем больше род, тем меньше продолжительность жизни. Что странно, но как есть. Так что теперь, В тысячах исчисяются только дни воздержания для превращения. Так как после тысячи дней, если он не убивал и не поглощал сердца или печени людей, то он имеет право превратиться в человека. И трансформироваться в целом, в любое время.       — Тысяча…это же пару лет?       — Чуть больше, почти три, но да. И это была его не первая попытка. А…хм, это его… — чуть призадумавшись, чешет подбородок блондин. — Я так давно с ним, что и не помню даже точной даты.       — Как давно? И сколько вам лет тогда?       — Мне двадцать шесть. Ему — двадцать девять.       — Чёрт. Чёрт!       — Хотел бы я сказать: «понимаю, это так сложно принять…» Но нет, увы, не понимаю. И даже предположить не могу, насколько тебе сейчас трудно. А ты знаешь лишь малую часть всего.       — А можно, ну…отказаться? Типа… — Чимин выжимает губку, не поднимая глаз и говоря тише, — помогу вот сейчас вам тут и…домой? И сделаем вид, что меня тут не было?       — Это можно, — спокойно кивает блондин, только вот подвох чуется в каждой букве. — Только через три дня ты сам будешь барабанить в эту дверь с криками о помощи или негодовании, прося заново всё объяснить.       — То есть, не шутки? — отрицательный кивок. — И Лис этот — реально превратится скоро в человека? — согласный кивок. — И я не сошёл с ума?       — Нет, Чимин. Пока нет.       — Пока?!       — Давай…закончим с ним и…пойдём на кухню? У него есть чай, и я попробую объяснить всё уже более подробно и свободно? А то меня слегка напрягает, что его новый диван уже пропитался кровью…       — Чёрт. Перевернув лиса на левый бок и уже куда быстрее справившись с очисткой правого, Чимин и Намджун оказываются в небольшой светлой кухне.       — Как у меня, — замечает младший, забираясь на стул с ногами, — только зеркально.       — Он заселился сюда из-за тебя, — гремя чашками, вдруг говорит блондин, стоя спиной. — Одна из Провидиц сказала ему, что…ему нужен кое-кто. Для кое-чего.       — О-о-о, — тянет Чимин. — Точно. Спасибо, теперь я всё понял!       — Не язви, ребёнок. Мне и без того сложно. Мужчина щёлкает кнопкой на чайнике и оборачивается, скрещивая руки на груди и опираясь бёдрами о столешницу.       — У него есть младший брат. Ему четырнадцать всего, но он так ни разу и не продержался без убийств, а потому живёт в лисьей шкуре. И потому… — Намджун накрывает глаза ладонями и трёт их. — Это должен был рассказывать он, чёрт побери! Когда до слуха Чимина донеслось недовольное фырканье и грохот, он не отреагировал абсолютно никак, поглощённый ожиданием истории. Но вот от звука чужого, до боли знакомого, голоса, его подбрасывает на стуле с воплем.       — Ещё поберёт. Проваливай. Теперь я могу всё рассказать.       — Хён, твою мать! — орёт блондин, всё ещё держа ладонь у глаз и швыряя парню в дверях кухонное полотенце. — Прикройся, боже!       — Чего он там не видел? У самого такое же, — фырчит опять, словно лисица, парень, ловя полотенце и закидывая его себе на плечо, после облокачиваясь о дверной косяк и уставляясь на Чимина. — Привет, птичка. И Чимин бы ответил. Съязвил может или просто спросил отчего вдруг ему дали такое прозвище, но внешность испугавшего его — напрочь заморозила язык во рту. Нелепо сидя на полу и глядя на парня снизу вверх, Чимин невольно сглатывает. Худое, но поджарое тело, бледная, как бумага, кожа, белоснежные волосы чуть ниже плеча, хитрющий, прищуренный лисий взгляд ледяных голубых глаз, и…ох, нет. У Чимина там точно не такое же…       — Юнги-хён, пожалуйста, прикрой себя, ты от его нервной системы ни гроша не оставишь, — едва не скулит Намджун.       — Иди домой, Джун, — взрыкивает беловолосый, бросая короткий, но острый взгляд в Целителя. — Сами разберёмся. Чимин сглатывает снова, понимая, что в горле стоит ком, и жалобно смотрит на стоящего рядом, будто прося помощи. Но тот лишь вздыхает обречённо, прямо под щелчок вскипевшего чайника, и опускает плечи, сдаваясь.       — Будь с ним помягче. Он нихрена не знает. Это последнее, что говорит Намджун прежде, чем оставляет Чимину сочувствующий взгляд и уходит. Когда за ним хлопает дверь, всё словно отмирает, а голубые глаза опасно искрятся, пока беловолосый вздёргивает брови.       — Наведи чай и следуй за мной.

* 🌙 *

      Сидеть на диване с полуголым незнакомцем, что еще пятнадцать минут назад был Лисом, тоже не было частью обычной жизни Чимина. Но, кажется, у него её больше нет. Да и была ли?       — Банши… — шепчет он, стараясь не смотреть на торс Юнги. — Они же только женского рода? Разве я могу быть Банши?       — А разве Кумихо может быть парнем? — дразнит его Юнги, закатывая глаза и встряхивая волосами, кончики которых всё ещё были влажными.       — Наруто же был, — булькает Чимин в свою чашку с остывшим чаем, за что получает полный презрения взгляд.       — Не дай я клятву, загрыз бы тебя сейчас за такое. Я же говорю, вот бабушка Ким — Банши-женщина, прадед моего брата — Банши-мужчина. У тебя в роду вот не…       — Бабуля, — вдруг доходит до младшего. — Бабуля Пак. Чёрт…а я ведь ещё вёлся на её россказни о том, что она после смерти деда от нервов поседела.       — Ага, лет так за дцать до, — снова фырчит Юнги, морща нос. Чимин едва удерживается, чтобы не зависнуть на этом движении. Лисы, да. Красивые животные…даже, если люди.       — И что? Мои волосы никогда не вернут свой цвет?       — То есть, из всего, что я рассказал о твоей предполагаемой родословной и способностях, тебя реально интересует это?       — Нет, ещё, когда кошмары прекратятся? Я жутко устаю на учёбе и не высыпаюсь…       — Никогда. Льдисто-голубые глаза впиваются намертво, будто замораживая все внутренности разом.       — Что значит…? Я же не могу не спать! — возмущается Чимин, убирая чашку на столик и скрещивая руки на груди.       — До дня рождения потерпишь, попросыпаешься ещё с криками, — пожимает плечами беловолосый. — В день рождения, правда, придётся уехать из города…       — Что? Зачем?       — За тем, чтобы не оглушить тут никого твоим первым криком. Ты будешь не в силах себя контролировать. А в лесу, ну максимум, птички с белками помрут.       — Но я не…я не хочу убивать даже птичек с белками!       — Окей, давай ты выбьешь все окна в новом доме, убьёшь тот десяток человек, что здесь есть, а потом копы начнут разбираться во всей этой чертовщине, выделяя и гоняя тебя, как единственного выжившего, а на меня, в итоге, снова начнётся охота, и я так и не смогу спасти брата. Давай?! Юнги шипит в нескольких сантиметрах от лица Чимина, что тот не сразу понимает, замерший от неожиданости. Он несильно дрожит, отклонившись назад, но даже не думая отводить глаза от чужих, безумно горящих голубым, как газовое пламя. Беловолосый, вцепившись небольшими острыми ногтями в спинку дивана, рядом с головой младшего, нависал над ним грозовым облаком, едва заметно теперь дёргая носом, будто принюхиваясь.       — Ты не боишься, — выдыхает он, заставляя Чимина чуть приподнять подбородок, чтобы горячий воздух из бледных губ смешался аккурат с его собственным шёпотом.       — А чего мне бояться, если это я тебе нужен, а не наоборот? Лис клацает зубами прямо перед носом Банши и отстраняется, сжимая челюсти.       — Понять только не могу, — Чимин откидывает голову назад, уставляясь полупустым взглядом в потолок, — ты меня до конца жизни планируешь с собой таскать? У меня есть.да, есть своя жизнь. Я заканчиваю школу, на носу поступление и…       — Я не собираюсь мешать тебе жить, — с неким пренебрежением выплёвывает Юнги. — Планируй я это, нашёл бы способ заселиться в твою квартиру. Но я, живу согласно человеческим правилам. Ну…стараюсь, во всяком случае. А потому, мне просто нужно знать, где ты находишься, чтобы планировать свой день так, дабы быть относительно неподалёку.       — Сталкерить меня вздумал, хён? Хотя знаешь…у нас разницы, чёртовых одиннадцать лет, может я буду звать тебя аджосси? — щурится Чимин, отчего-то вовсе не чувствуя напряжения перед Кумихо. Намджун и тот вселял больше страха одним своим видом.       — А вообще, знаешь, я, пожалуй, увезу Чонгука куда-нибудь в горы, и буду прятаться до конца дней от Охотников, лишь бы сожрать тебя сейчас, — Лис опять подаётся вперёд, будто собираясь броситься на младшего, но тот лишь дёргается назад и упирается лопатками в подлокотник дивана, резко открывая рот и готовясь закричать. Юнги сужает лисьи глаза, медленно склоняя голову влево, и ухмыляется.       — Быстро смекнул. Молодец.       — У меня ещё и нож в кармане, — тяжело дыша, выдавливает из себя Чимин.       — Этот? — не убирая довольной и наглой ухмылки с лица, Лис крутит вещицу перед его носом.       — Как?! — Банши подскакивает на месте, тут же пытаясь схватить рукой своё, но его запястье перехватывают, придавливая раскрытой ладонью к дивану, а, чиркнувшим вмиг, ножиком, упираются аккурат в сгиб локтя, где набухла голубая вена.       — Секунда, птичка, и тебе конец. Не играйся с тем, что я нуждаюсь в тебе. Ты просто самая близкая молодая Банши, но мне будет не лень найти ещё одну и послать тебя нахрен, если ты будешь очень проблемным.       — Так оставь меня нахрен, — огрызается в ответ Чимин, скалясь, — и найди себе другую Банши. Я не просил этого всего. Мне на надо, спасибо.       — Подумай своей малолетней башкой хорошенько. Ты бы убил десяток неповинных людей и своего сраного шумного хомячка, если бы я не появился в твоей жизни. Согласен? Так может я всё-таки хоть немножечко, ну так, на капельку, да нужен тебе тоже? — вздёргивает бровь Кумихо. Младший хмыкает, отстраняясь от чужого лица и потирая покрасневшее запястье, что длинные пальцы, наконец, соизволили выпустить из крепкой хватки.       — И на вечеринки к друзьям за мной таскаться будешь? И на свидания на задний ряд вместе сядешь, да?       — У тебя нет друзей, — Юнги откидывает канцелярский нож на столик к чашке с недопитым чаем. — Как и пары, в общем-то.       — А если найду? Я же не буду один всю жизнь.       — Вот тогда и поговорим. Иди к себе. Тебе ведь на учёбу завтра?       — Я уже сказал Намджуну, что пропущу, — дёргает плечом Чимин.       — А, то есть, если не на учёбу, то ты готов остаться тут на ночь? — усмехается Лис, оголяя верхние зубы и небольшие клыки.       — Что? Нет, я…       — Проваливай. Я зайду утром, нам нужно ещё много обсудить.       — Для того, кто планирует со мной долгоиграющее сотрудничество, ты не очень-то любезен, хён.       — Ты свои любезности получил, когда я не отгрыз твои шаловливые ручки, мацающие меня за загривок. Чимин замолкает. Нет необходимости в глупых вопросах «как? откуда?», но вот резонные «почему не взбрыкнул? не подал знак?» в голове всплывают. Но Чимин молчит. Смотрит как-то нечитаемо на голубоглазого Лиса, изучающего его в ответ, и не произносит ни слова. За последние три часа, от его обычной жизни…не осталось даже щепок. Пыль по ветру, да и только. Прямо перед ним сидит настоящий Кумихо, сам он, оказывается, Банши, а недавно из этой квартиры ушёл Целитель. И всё это — не сон. Чимин бы ущипнул себя где-нибудь, но запястье всё ещё тянуло от ощущения длинных пальцев, сковывающих его. Он не спит. А лучше бы.       — То есть, — начинает он, спуская ноги с дивана, — я и сегодня буду паршиво спать?       — Увы, — жмёт плечами Юнги.       — И так, пока…не наступит восемнадцатилетие?       — Да, после этого ты будешь плохо спать и кричать только, если умирает кто-то в твоём радиусе. Или родственник того, кто в твоём радиусе.       — А мой радиус…?       — Неизвестен. Пока что. Но я — в нём, так как я нахожусь ближе всех. И это главное.       — Разумно, — кивает Чимин, поднимаясь и бродя отстранённым взглядом перед собой.       — Я зайду утром.       — Ага. Он не помнит, как покинул квартиру старшего, не помнит, как открыл свою, как насыпал корм спящему без задних ног хомяку, не помнит даже, как стащил с себя одежду прежде, чем ничком упасть на кровать. Но отчётливо помнит свой крик, спустя два часа, подрываясь на постели. Интересно, а способен ли его крик убить его самого…?

* 🌙 *

      Прогуливать школу — прекрасно. Просыпаться от раскалывающей череп головной боли — отвратно. Чимин тихо скулит, перекатываясь на спину и раскидывая руки на кровати. Он нехотя разлепляет глаза и осматривает свой белый потолок с люстрой в виде цветка пиона. Может всё, что было ему приснилось? Мало ли ему разве странностей снится? Оборотни, вампиры, монстры, большая волна цунами, поднявшаяся в душе…чего только не было. Может, и Лисы с человеческими глазами — не больше, чем воспоминание о книге «Голодные Игры». Он ведь как раз перечитывал пару месяцев назад. Кивнув самому себе, Чимин поднимается с кровати и оглядывает разбросанную одежду, закусывая губу. Он постоянно это делает. У него вечный бардак, так что это тоже не показатель. Однако, когда он хватает с пола толстовку и слышит хруст упаковки, он напрягается, медленно забираясь в карман. Пальцы нащупывают плотный пластик, а под ним нечто мягкое и Чимин…ну, он снова молится. Но достаёт злосчастную пачку мармеладок, купленную вчера в круглосуточном на остановке. Значит, всё же не показалось. По крайней мере, мармеладки точно настоящие. Он отбрасывает толстовку на кровать, решая всё же сначала принять душ и подумать обо всём, и плетётся в ванную. В зеркало смотреть нет никакого желания. Кроме усугубившихся мешков и синяков под глазами на бледнеющей коже — он не увидит там ничего нового. Поэтому, склонившись над раковиной, Чимин сперва принимается чистить зубы, начиная разматывать клубок вчерашних событий, но не успевает дойти даже до странного продавца из магазинчика, так как в его дверь раздаётся звонок. Он косится в коридор и обращается в слух, чуть вытянув шею, чтобы понять, кто решил потревожить его столь внезапно. Только лишь услышав недовольное фырканье, Чимин чувствует, как по позвоночнику липкими щупальцами ползёт нервный холод. Юнги. Он едва не давится зубной щёткой, которой как раз чистил корень языка, когда вылетает из ванной в коридор и скользит босыми ногами по паркету, устремляясь к двери.       — Не навернись, птичка, — слышится насмешливое по ту сторону, а Чимин готов ему сейчас все девять хвостов вырвать за это дурацкое прозвище.       — Иди к себе, хён, — прикрикивает он. — Я соберусь и приду.       — Ну нет. Мы договорились, что приду к тебе я…       — Мы не договаривались. Ты просто поставил меня перед фактом!       — Конечно, я на одиннадцать лет тебя старше, я имею право так делать, — негодует Лис за дверью. И Чимин мысленно сжимается, ударяя себя по голове. У Юнги несносное и неподобающее для взрослого поведение и слишком уж легко забыться и общаться с ним, как со сверсником.       — Т-тогда…тогда просто подожди, ладно?! Ну, минут пятнадцать хотя бы! — взмаливается младший, врываясь в свою комнату и на ходу расшвыривая одежду с пола на кровать и в открытый шкаф, едва не заливая новый ковёр пастой, что стекала изо рта. На удивление, ответа от Юнги он не слышит и принимает его за согласие, выдыхая. Спустя пару минут, останавливается в дверях своей спальни, окидывая её тоскливым взглядом и решает, что для холостяцкой берлоги сойдёт. В почти восемнадцать ведь тоже можно быть холостяком, верно? Он лишь мельком заглядывает на кухню, про себя радуясь, что любит мыть посуду, когда нервничает и по тому, сейчас серо-белое помещение выглядит едва ли не новым, и пулей влетает в ванную, хлопая дверью. Душ. Быстрый душ. Вспоминая про щётку, он продолжает наспех чистить зубы, забираясь в кабинку, и открывая полный напор. Ещё каких-то десять минут назад он хотел принять душ, чтобы освежиться и снять усталость, а теперь он нужен ему, чтобы привести в порядок мысли и остудиться. Это всё…заставляло его слишком сильно нервничать. И дело даже не в малознакомом существе, готовящемся войти в его дом…и жизнь. Дело даже не в том, что жизнь его перевернулась с ног на голову. Дело в том, что он, по сути своей, почти никогда не общался с людьми (и, конечно, теперь-то он понимает почему). А вчера…то, как Лис смотрел на него, то, как его голос забирался под самую кожу, то, как волосы контрастировали с кожей, да и в целом его тело… Чимин скулит, ударяясь лбом о стенку кабинки и тут же зажимает себе рот рукой. Если Юнги услышит вдруг этот звук — наверняка будет насмехаться покуда не забудет. И ведь не докажешь потом, что это был стон от досады.       «Или нет,» — услужливо подкидывает мозг игривую мысль.       — Или нет, — шепчет сам себе Чимин, прикрывая глаза и вновь невольно возрождая в памяти хитрый прищур чужих голубых на совсем крошечном расстоянии. Он бьёт себя хлёстко по щекам и встряхивает головой. Он нужен Юнги лишь для того, чтобы тот узнал, если Чонгуку уготована смерть. Это всё, для чего они планируют своё сотрудничество. Откуда вообще в голове вдруг возникли левые мысли? Чимин злится на себя и свои, кажется, разбушевавшиеся гормоны, и выключает воду. Он надеется, что прошло действительно не больше пятнадцати минут и хён, (да, чёрт возьми, он ведь ему очень сильно хён), не стоит под его дверью, постукивая негодующе обувью по плитке. Оборачивая полотенце вокруг бёдер, Чимин вспоминает, что даже не успел снять резинку с волос, так и забравшись под душ со вчерашним хвостом. Он тянет спиральную пластмасску с мокрых прядей и хмурится, когда та не спеша покидает их, по пути выдёргивая парочку волосков. Выросли. Волосы определённо выросли на пару сантиметров. Глубоко вдыхая и выдыхая, Чимин собирается с духом, уже прикидывая в голове, что наденет сейчас, и выходит из ванной, едва не визжа в следующую же секунду от:       — Так и не проникся к нему за эти дни, но даже жалко как-то, — хрипато тянет Юнги откуда-то из гостиной.       — Что?! — Чимин, ошарашенно раскрыв глаза, влетает в комнату, уставляясь на то, как Лис небрежно тычет длинным пальцем тушку хомяка, валяющегося на спине посреди клетки. Выходит, тот вчера не спал без задних ног.       — Хотел помянуть несчастного, — продолжает Юнги, поворачиваясь к Чимину, — а у тебя и алкоголя нет. Воу, — присвистывает он и облизывается, — а тебе точно «почти восемнадцать», птичка?       — Ч…ох, чёрт! — замечая на своём теле заинтересованный и изучающий взгляд, Чимин тут же прикрывает грудь руками и убегает в спальню, бахая дверью так, что та едва не слетает с петель.       — Эй, тебе жалко что ли?! — возмущается Лис, приближаясь. — Ты, между прочим, меня вчера голым видел.       — А я тебя об этом не просил, хён!       — Но тем не менее! А мне, значит, быть отмщённым не даёшь.       — Т-ты достаточно уже увидел, — Чимин чувствует, как пылают его щёки, когда он слышит фырканье за дверью, и в этот же момент натягивает боксеры, молясь, чтобы у старшего хватило манер не распахнуть дверь.       — Недостаточно, вообще-то, но хрен с тобой, — бурчит тот, удаляясь, кажется, обратно в гостиную. Хватая первую попавшуюся футболку и домашние шорты, Чимин выпрыгивает из комнаты, уже на ходу поправляя завязки, крепко затянутые вокруг талии.       — И вообще, ты разве не по… — он останавливается за поворотом в открытую кухню и упирает руки в бока. — То есть, даже, когда ты человек, лисьи наглые повадки тебя не покидают?       — Тебе и этого жалко? — вскидывает брови Юнги, едва не забравшийся по пояс в открытый холодильник и уминающий плавленный сыр в треугольничках.       — А что если и так?       — Тогда ты жадина и эгоистичная малявка.       — Но я и есть…       — Ты что-то спрашивал, пока не прервал мой завтрак. Продолжай, — машет рукой Лис, вновь отворачиваясь к лакомству и закидывая в рот сразу два сырка.       — Ужасно, — вздыхает Чимин, сдаваясь и обходя старшего, чтобы поставить кофеварку. На двоих. — Я спрашивал, не по девочкам ли ты? Сначала непонятно, давится Юнги или смеётся, но, когда он начинает кашлять, младший оттаскивает его за шиворот чёрного бомбера от холодильника и хлопает дверцей, хмуро глядя на довольное и слегка покрасневшее лицо.       — Если ты помрёшь, я по тебе тоже кричать буду?       — Ага, — оголяя зубы, улыбается довольно Лис. — Услышь твой вопрос сейчас Намджун, он бы ещё и повизгивал от смеха.       — Не вижу ничего смешного в моём вопросе.       — И тем не менее, — дёргает плечом Юнги, напоминая Чимину, что тот всё ещё держит его за шиворот, как нашкодившего котёнка. — Так и распирает ответить тебе по-жёстче, но боюсь твоё хрупкое детское сердечко пока не готово после всех потрясений. Так что, да. Я совсем не по девочкам. Вопрос ведь такой был, да?       — Ага, — младший несильно пихает Кумихо в плечо, отворачиваясь и доставая кружки из шкафа.       — Но ты не бойся, — тянет старший, — серьёзных видов я на тебя не имею и не собираюсь. Только рабочие отношения. А постоянный флирт — у меня в крови. Поэтому просто…привыкай? И красней поменьше, а то подумаю ещё, что нравлюсь тебе.       — Ты-то? — фыркает уже Чимин, оборачиваясь через плечо и удивлённо оглядывая самодовольную улыбку. — Ты старый, хён.       — Ауч, птичка, — охает Юнги, хватаясь за сердце.       — Прекрати называть меня так, — огрызается младший, всучивая в чужие руки кружку с кофе. — Без сахара, чтоб не слиплось.       — И всё же, молодое поколение сейчас просто от рук отбилось, — недовольно морщится Лис, следуя за Чимином и усаживаясь за обеденный столик напротив. — Взять хотя бы моего брата. Я не жалуюсь, что он вчера превратил моё тело в месиво, но… Он вдруг замолкает, опуская взгляд голубых глаз в кружку и заправляя машинально пальцами длинные белые прядки за ухо. Ухмылки и след простыл, брови чуть нахмурены, желваки ходят. Банши напрягается, подбирая к себе ноги и упираясь пятками в стул.       — Я, блять, волнуюсь за него, почему он такая дубина? — рычит Юнги, скребя когтями по кружке.       — Переходный возраст? — нерешительно подаёт голос Чимин.       — Что ты делал в свои четырнадцать?       — Эм… — он вдруг теряется от вопроса, задумываясь. — Я…кажется, читал? Рисовал? Не помню, — жмёт плечами. — Безвылазно сидел дома, измеряя выдержку своего организма и пытаясь не спать два-три дня. Хернёй страдал, полагаю.       — Именно. А Чонгук же…он будто намеренно пытается сдохнуть. Бесит просто. Я тысячу раз говорил ему, что можно перетерпеть. Это сложно, но можно. Я же перетерпел!       — Эй, хён…       — А он…не может подождать какую-то тысячу дней, чтобы выжить! Он убивает направо и налево, я только и успеваю, что трупы прятать! — срывается на крик Юнги, ударяя чашкой о стол и расплёскивая кофе. — Он один у меня здесь. Я уволок его от семьи, надеялся, что под моей опекой он изменится, что у него будет будущее! И…и посмотри где я, Чимин? — он морщит лицо не то в отвращении, не то в попытке не заплакать. — Сижу на кухне малолетки-Банши лишь для того, чтобы однажды самым первым узнать о том, что моему младшему брату настал конец из-за его же поведения. Чимин, хоть и не имел друзей и казался отстранённым и бесчувственным к окружающему миру, всё же на самом деле таким никогда не был. А потому, долго не думая, тянется к чужой руке, испачканной в кофе, скользит по кисти, оглаживая, и несильно сжимает пальчиками запястье, даже так ощущая бешеный пульс.       — Почему ты уже опустил руки? — негромко говорит он, ловя блестящий взгляд льдисто-голубых глаз.       — Я не…       — Ты нашёл меня, уже мысленно готовясь к концу. Но почему? Неужели ты думаешь, что твой брат обречён?       — Вчера он сказал, что рождён Кумихо и не собирается прогибаться ни под кого и…если уж ему суждено умереть из-за того, кто он есть — значит так и будет, а пока…он просто будет наслаждаться своей жизнью…       — Почему тогда ты не оставляешь попытки? Зачем забрал его? — большим пальцем Банши бездумно гладит нежную кожу запястья.       — Хотел лучшей жизни, чем прозябание взаперти лисьей шкуры.       — Но его ведь это уст… Чимин не успевает договорить и даже вдохнуть, как быстро всё происходит. Лис раскрывает ладонь, вцепляясь затем когтями в тонкое запястье, и резко переворачивает руку младшего, придавливая её к столешнице и выворачивая до глухого щелчка в плечевом суставе.       — Ты с ума сошёл?! — вопит Чимин, тут же разворачиваясь влево, чтобы хоть как-то ослабить внезапную боль и увернуться от клацающей челюсти, рычащей теперь в самое ухо.       — Твоё дело маленькое, Банши. Я не просил совета и забудь о том, что тебе показалось, будто я хоть на секунду проявил слабость. Я не нуждаюсь в утешении, ясно? И слова эти свои сраные при себе оставь, для глупеньких людишек, верящих в мнимую поддержку. И, раз уж мы с тобой надолго, запомни, что в мой кофе нужно класть три ложки сахара.       — Мы не подружимся, — пищит Чимин, сжимая зубы.       — Это в мой план и не входило.       — На что ты рассчитываешь? — тяжело дыша, оборачивается он, щурясь в озлобленный взгляд. — Первым закопать его? Снова куда-то спрятать? Это бесполезно, хён. Ты ведь знаешь, что мой крик будет означать то, что пути назад нет. Юнги резко отпускает руку, откидываясь на спинку стула и сужает глаза.       — Извинений не дождёшься.       — Даже и не мечтал.       — Ты грубый, — не отводя взгляда, бормочет Чимин. — Второй раз меня за руку хватаешь.       — А мне не твои руки нужны. Можем и без них обойтись.       — Я вообще тебе не нужен. Глупости это всё.       — Уважай старших.       — Только за то, что ты старше? Лис поджимает губы и, наконец, разрывает зрительный контакт, беря свою чашку и делая пару глотков кофе, морщась после.       — Хочу похоронить его по правилам, чтобы он не мучался. И душа его тоже.       — А если не успеешь?       — Вот поэтому, ты мне и нужен.       — Не проще ли посадить его в клетку в твоей квартире и быть уверенным, что он ну точно никуда не денется?       — Это крайние меры.       — Мне кажется, у тебя после вчерашнего выбор не велик.       — Я не хочу, чтобы он… — Юнги отворачивается, когда в окно врывается тёплый ветер, взметая тонкий тюль вверх и донося до них сладковатый запах кончающейся весны. — Он не должен никогда узнать, каково это — сидеть в клетке.       — Ладно, — выдыхает Чимин, допивая свой кофе и отставляя кружку подальше.       — М?       — Я согласен помочь тебе, хён.       — Ты серьёзно считал, что тебя кто-то спрашивал?

* 🌙 *

      Чимин представить себе не мог, как теперь жить дальше?       «Действуй, как обычно, но держи в голове то, что я всегда рядом,» — вспоминает он вчерашние слова Юнги, когда тенью бредёт по школьному коридору, впиваясь пальцами в лямку рюкзака. Чимин больше не знает, что такое «обычно». За одну ночь понятие этого слова испарилось, пропало. Нет больше ничего обычного. Даже урок математики кажется ему чем-то со скрытым смыслом, он весь час выискивал какие-то знаки. Как итог, к концу учебного дня, в глазах рябило, от снующих туда-сюда школьников, хихикающих по углам, уже тошнило, а резинка, плотно сжимающая отросшие внезапно до плеч пепельные волосы, сдавливала так, что голова трещала от боли. Всё, чего хотелось Чимину — это прийти домой и утонуть в горячей ванне на час-полтора.       — Ох, нет-нет-нет, — торопливо шепчет он, мотая головой, как только выходит на крыльцо школы. — Ты что, подростковых фильмов пересмотрел, боже… Последнее, чего Чимину бы хотелось в этот день — это видеть Юнги, стоящего со скрещёнными на груди руками и нагло ухмыляющегося ему через весь школьный двор. Всё, как в самом пошлом и дешёвом клише. Какая-то блестящая чёрная тачка, распахнутая кожанка, узкие джинсы с фирменными кедами, долбанные солнечные очки…и белые волосы завязанные в высокий хвост. Чимин ненароком думает, что у Юнги здесь, может быть, парень учится? И он за ним примчал? Покрасоваться там, глаза помозолить. Но, испуганно озираясь по сторонам, он понимает, что многие также удивлённо таращатся на незнакомца, так ярко выделяющегося посреди буднего дня, даже несмотря на чёрный цвет одежды. Над Юнги будто горит красная стрелка, орущая: «посмотри на меня!» Чимин чертыхается и медленно спускается, ступенька за ступенькой замечая, как расползается наглая лисья ухмылка. Вот уж природа не пошутила, когда выбирала ему внешность. Или все Лисы такие? Запинаясь о собственные ноги, он мысленно материт сначала старшего, а затем и себя за то, как его поведение в последние пару дней скачет от очарованной малолетки до разъярённого тигра. Ладно, до тигра ему далеко, конечно, но перепады настроения и, как следствие, поведения, такой себе подарочек к восемнадцатилетию. Кроме, само собой, ещё и неожиданного дара Банши.       — Какого чёрта, хён? — шипит он, как только оказывается на шаг от Юнги, весело показывающего свои дёсны.       — Дело есть, птичка. У, ты, кажется, популярен? А я думал, у тебя нет друзей.       — О чём ты? Чимин резко оборачивается и тут же жалеет об этом. Ну, конечно, конец «обычной жизни» ведь означает и конец его, как невидимки в школе. Месяц, ему ведь остался всего месяц, зачем всё усложнять?       — Я знаю тебя вторые сутки, а ты уже испортил всё, в моей жизни, что смог, — хнычет Чимин.       — Больше будешь трепаться, дольше будут пялиться. Запрыгивай, — фырчит Юнги, отталкиваясь от пассажирской двери и обходя машину. Младший влетает в салон так молниеносно, будто он не Банши, а сам Флэш.       — Окна тонированные, — бросает Лис, опуская очки на кончик носа, и поворачивает голову, снова ухмыляясь ехидно, — уверен, кто-то считает, что мы тут…       — Фу! — вскрикивает Чимин, отворачиваясь от старшего под хрипловатый смех того и обнимая свой рюкзак так, будто пытаясь им защититься. — Я никогда не смогу привыкнуть к твоему тупому флирту, хён. Говори уже, какое там дело?       — Вроде на три года старше Чонгука, а ведёшь себя, как малявка, — забавляется Юнги, заводя машину и возвращая очки на переносицу. — А дело…ты вчера кое-что забыл. А мой исключительно-идеальный нюх сегодня помог моему телу похудеть на пару кило.       — Чего… Кумихо молча кивает головой назад, пока выезжает с территории школы, а ЧИмин недоверчиво оборачивается, оглядывая заднее сидение. Когда же он замечает картонный коробок, с какой-то надписью чёрным маркером сверху, сердце пропускаает удар, боясь оправдать догадку.       — Это…       — Тебе может и нормально жить в квартире с трупиком грызуна, но его гниющее тельце воняло до первого этажа, — кривится Юнги, бросая короткий взгляд на младшего, зажавшего рот ладонью. — В машине не блевать, эй! Чимин мотает головой, пытаясь сказать, что ему и не нужно, но выходит так себе, а глаза закатываются, от мелькающих картинок в голове. Вот его хомяк умер, сутки пролежал, вот его тело сгнивает, черви… Юнги резко давит на тормоза, выкручивая руль и едва не въезжая носом машины в заднюю стенку какого-то здания. Чимину хватает считанных секунд после того, как распахивается дверь, чтобы свесить туловище из машины и украсить пыльную дорогу остатками своего завтрака и скудного обеда.       — Ну, теперь-то точно никаких поцелуев, — парирует Лис, когда побледневший младший откидывается на своём сидении. Цокая языком, старший забирает из ослабевших рук рюкзак, кидая его на заднее сидение, тянется через чужие острые коленки к бардачку и достаёт оттуда полупустую бутылку воды и пачку салфеток.       — У Намджуна аллергия, так что вот это всё его верные спутники. Машина, кстати, тоже его, если тебе интересно. Так что, — протягивает он вещи Чимину, — пользуйся, не обляпайся.       — Не смешно, — сипит тот, доставая салфетку и тут же вытирая губы.       — Смешно. Просто у тебя притуплённое чувство юмора. Чего ты слабый-то такой? Как же ты будешь идти к трупам?       — Чего? — Банши закашливается водой.       — Ну, в твоей ситуации, кроме чумных криков, ещё иногда случаются походы к трупам. Скажем, умрёт кто-то этажами ниже, тебя потянет, — Юнги снова возвращает руки на руль, заводя машину. — Я не очень в этом. Через пару дней бабуля Ким всё расскажет, если хочешь.       — Она будет присутствовать?       — Если захочешь. Но, если нет, мы можем поехать вдвоём. Втроём. Можешь, конечно, и один в лес двинуть, но не советую. Ты всё-таки Банши, а не какой-то супер-монстр. Чимин грызёт нижнюю губу, упираясь взглядом в крышку от бутылки в своих руках.       — Я подумаю, — кивает он.       — Вот и прекрасно. А пока, поедем закапывать твоего бывшего пушистого друга.                    Стоя над крохотной могилкой, Чимин выпячивает губы не то жалостливо, не то с отвращением, и бросает сорванные неподалёку лесные цветочки на землю.       — Господи, во что превратилась моя жизнь…       — Ну-ну, — хлопает его по плечу Юнги, кидая сверху на голубоватые цветения окурок, которые моментально поджигает мягкие лепестки. — Твоя жизнь только начинается, птичка.       — Да когда ж ты… Банши осекается, когда слышит рычание прямо позади и, не контролируя себя, бросается за спину старшего, вцепляясь пальцами в широкие плечи.       — Эй, ты чего это ластиться удумал? Ребёнка испугался? Ну и трус, — недовольно ворчит тот, обращая после всё внимание на подошёдшего белого лисёнка. — Явился, наконец. И долго бы я тебя ещё ждал? Ответом ему служит очередной рык и оскал, а затем, зелёные глаза перемещаются к Чимину, лишь крепче вжимающему короткие ногти в чужое тело.       — Не пугай его, Чонгук. Он нужен мне живым. Как и ты, — вздыхает Юнги, хватая младшего за руки и отцепляя их от себя. Он садится на корточки и тянет к животному руки. — Я простил тебя, теперь твоя очередь. Дай мне обнять тебя, малявка, не упрямься. Лисёнок недоверчиво ведёт носом, игнорируя сказанные ему слова, и всё ещё прожигает взглядом Банши, утробно рыча и пригибаясь к земле.       — Этот свой, — предупреждающе понижает голос старший, замечая то, как чужая шерсть встаёт дыбом, а хвост пушится сильнее. — Нет, Чонгук, Банши не враги нам. А он и подавно. Чимин сглатывает комок страха и приподнимает руки в сдающемся жесте, боясь даже моргнуть. В ответ на это, Лисёнок нехотя отводит от него взгляд и, приподнимаясь на лапах, бредёт к Юнги.       — Не буду я больше тебе докучать, — обречённо произносит тот, обнимая пушистую шею и зарываясь носом в местечко между ушек. — Только не отбрыкивайся от меня и моей помощи с трупами, ладно? Малыш фырчит недовольно, а Чимин не сдерживается от нервного смешка. Они даже реагируют с Юнги одинаково.       — Его зовут Чимин. Послезавтра ему восемнадцать, и мы снова приедем. Потерпишь эти дни, а? — чешет брата за ушком Лис, улыбаясь.       — Привет, — чуть слышно шепчет Чимин, взмахивая по-прежнему поднятой в воздух рукой, и снова получает фырк, но какой-то, кажется, насмешливый. — Что? Хён, что он сказал?       — Он сказал, что ты слишком смазливый для Банши, но вполне в моём вкусе, — хмыкает Юнги, поднимая голову и оглядывая младшего снизу вверх. — Но мясца в тебе маловато.       — Опять твои тупые шутки? — закатывает глаза Чимин, заметно расслабляясь и слыша кряхтящий смех Лисёнка, упёршегося мордочкой куда-то в грудь брата.       — Говорил же — молодое поколение отбилось от рук. Никакого уважения. Совсем.

* 🌙 *

      На обратном пути Чимин молчит. Они пробыли в лесу почти четыре часа, играя с Чонгуком, словно он не убийца-Кумихо, а маленький непослушный щенок. Совсем беззаботный, забавный и, вообще-то, беспредельно ласковый. Теперь, познакомившись с ним, Чимин понимает, отчего Юнги так силится его спасти. У него было бы хорошее будущее, он не пропащий монстр, которому важны лишь плоть и утоление голода. Он также любит брата, как и тот его, также любит ласку и тянется к руке близкого, как и любое домашнее животное. Им бы перетерпеть этот юношеский максимализм, и, как знать, может ещё пара лет и он сам согласится на эту чёртову тысячу дней, станет человеком и пойдёт в школу?       — Не забирай меня завтра, пожалуйста, хён, — нарушает тишину Банши, отводя взгляд от темноты за окном и ловя чужой вопросительный. Юнги вёл уже без солнечных очков, убрав их на приборную панель, и его светлые глаза необычно выделялись в полумраке машины. — Я привык быть…незаметным. Тенью? А тут…появляешься ты и столько шума из ничего. Мне остался месяц и я хотел бы закончить школу спокойно, без лишних вопросов и проблем.       — Я знаю, что уже доставил тебе немало проблем, птичка, — как-то грустно усмехается Юнги, бездумно роняя ладонь на худое бедро младшего и поглаживая его. — Так и быть, завтра не заберу.       — И послезавтра не надо.       — Я подумаю.       — Хён…

[Red — Hold me now]

Откидываясь затылком на подголовник, Чимин вдруг понимает, что его ноге всё ещё тепло и несмело опускает взгляд. Большая рука старшего действительно так и осталась лежать на его бедре, чуть выше колена, расслабленно обхватывая длинными пальцами и машинально выводя большим какие-то замысловатые фигуры. Чимин подавляет в себе желание взбрыкнуть и сбросить ненавязчивое прикосновение, и лишь отворачивается обратно к окну. В конце концов, его нога не отвалится, а Юнги так может нервы успокаивает? Тактильный он может? Подпирая щёку кулаком и упираясь локтем в дверцу, Чимин задумывается о том, а какой он? Все эти годы был каким? Правда ли ему не нужны никогда были люди или это просто подсознательный страх потери помогал ему держать всех на расстоянии? Он вспоминает одноклассников. Каждого. От девочек к мальчикам и обратно. У некоторых, как оказывается, не помнит имён, только рассадку по местам в кабинетах. И нет, наверное тут всё как-то вместе сложилось. Ему никогда не было интересно с кем-то общаться, ведь мало кто мог действительно поддержать с ним разговор о его хобби или том, что ему нравится. Мало кто тоже увлекался тем же, чем и он. Мало кто слушал ту же музыку. Он приподнимает глаза и замечает в нечётком отражении стекла профиль Юнги, сосредоточившегося на дороге, напрягает слегка мышцы ноги, чтобы понять, что чужая рука ещё там, и тихонько вздыхает. Никогда и ни с кем ему не было интересно, а с Юнги ему вполне комфортно даже молчать, вот так направляясь по немного загруженной дороге к дому. Обсуждать интересы? Музыку? Последние новости? Чимину хорошо и тишину эту нарушать даже не хочется. И, быть может, ему не хватало не друзей и постоянной болтовни обо всём и ни о чём, а вот такой уютной тишины, разделённой с кем-то, кто не тупой хомячок, зацикленный в колесе? Чимин никогда раньше не задумывался об этом. А теперь, когда всё это есть, он не хочет думать о том, как бы было иначе.       — Непривычно, — мычит Юнги, привлекая к себе внимание.       — Что именно?       — Молчать. Что ты молчишь. Быть с кем-то, кто не читает нотации, как Намджун или не пытается тебя загрызть, как Чонгук, — младший прыскает смешком, поворачиваясь на сидении и прижимаясь боком к нему. Только теперь ладонь старшего соскальзывает с его ноги и ложится на руль.       — Мы проводим всего второй день вместе, я не так уж и много говорю, — отмахивается Чимин, поджимая ноги к груди.       — Не испачкай сидение, — косится на него Лис. — Да, но всё равно. Ты постоянно чем-то недоволен, жалуешься, причитаешь, ругаешься. А тут…твоя тишина пугает. Особенно, зная кто ты такой.       — Извини? — не стирая задорной улыбки с лица, Банши дёргает плечом и продолжает рассматривать белые волосы, выбивающиеся из теперь небрежного высокого хвоста.       — Что ты?       — Что будет, если их подстричь?       — Свои подстриги, — хмурится Юнги. — Скоро длиннее моих отрастут.       — Пробовал, — машет рукой Чимин. — К утру возвращаются, как по волшебству.       — Стрёмно.       — Немного. Ну так что? Что будет? Не верю, чтобы ты никогда их не стриг.       — Шерсть у моего лиса будет короче. Смотрится убого и холодно, — ёжится старший от воспоминаний.       — А если перекрасить? — не успокаивается младший.       — Краска их не берёт. Как, в общем, и твои тоже. Можешь забыть о радужных волосах, птичка. Теперь ты навеки будешь молодой старушкой.       — О, не страшно. Бабуля Пак с такими же волосами выглядит отпадно. И я привыкну. Юнги хмыкает, но улыбается, бросая короткий взгляд на Чимина и ероша внезапно его растрёпанные серебристые волосы.       — Эй!       — Как тебе Чонгук?       — Милый. Милый ребёнок. Мне даже кажется.       — Что ещё есть шанс?       — Ага…       — Вот поэтому я вас и познакомил, — серьёзнеет Лис, плавно паркуясь у дома и глуша мотор. — Может, глядя на то, что у меня есть кто-то, кроме Намджуна, кто не зануда и такой же молодой, как он…это поможет ему передумать? Я пытаюсь, кажется, уже в невозможное.       — Ты пользуешься и вертишь мной, как хочешь, хён, тебе не стыдно? — наигранно обижаясь, дует губы Чимин, но вздрагивает, когда старший поворачивается к нему с потемневшим взглядом.       — Поверь мне, птичка, я пока ещё даже не начинал этого делать, — в голосе едва слышно грудное рычание, но Банши сжимается внутренне, пугаясь, что опять по-глупости ляпнул что-то обидное. Однако мозг услужливо подкидывает широкую ладонь на худом бедре, и щёки вдруг заливает краска. Он понимает, что имел в виду Юнги, и спешит покинуть машину первым.       — Куда летишь? — окликает его Юнги, неспешно выбирающийся наружу. — Нам всё равно на один этаж!       — Но в разные квартиры! — кричит в ответ Чимин, несясь сломя голову к подъезду и сжимая руками пылающие щёки.       — Я, конечно, не вампир, — раздаётся сзади, а затем, цепкие пальцы хватают за воротник, заставляя затормозить. — Но всё же быстрее коротких человеческих ножек.       — Что?! У меня не короткие ноги!       — Зато память похоже — да, — обходя младшего, Лис всучает ему его же рюкзак. — До конца школы месяц, понимаю, но не разбрасываться же где ни попадя учебниками, в самом деле.       — Спасибо, — бурчит Чимин, следуя за старшим.       Выходя из лифта, каждый из них направляется к своей квартире, и только в последний момент, когда Банши уже распахивает свою дверь, Юнги вновь зовёт его.       — Точно не встречать завтра?       — Да, хён. Точно, — и, снова краснея щеками, Чимин ретируется в свою квартиру, прижимаясь спиной к двери и жалея о том, что его бешено бьющееся сердце слышно Лису так, словно оно лежит в его ладони.

* 🌙 *

      К удивлению Чимина, весь последующий день Юнги не появлялся рядом вовсе. Уже засыпая ночью, он услышал, как старший возился с ключами и заходил в квартиру, но так и не понял: рад он тому, что провёл двадцать четыре часа в одиночку или нет? В целом, день был и без того насыщенный. Подготовка к экзаменам, уборка квартиры и проветривание после почившего хомяка, куча мыслей по поводу предстоящего дня рождения. Как всё пройдёт? Кто будет? Что нужно будет делать, а чего нет? Будет ли костёр…? За всем этим, Чимин даже забыл о еженедельном звонке родителей, не на шутку испугавшись входящего утром.       — Мам, пап! — радостно кричит он, вытягивая перед собой руку и разглядывая улыбающихся родителей.       — Прости, малыш, что твои восемнадцать мы тоже вынуждены отмечать врозь, — сочувственно поджимает губы мама.       — Но мы выслали тебе деньги, а ещё завтра придёт курьер с подарком, не пропусти! — басит отец, показывая в камеру большой палец.       — Спасибо вам, — кивает Чимин, плюхаясь на диван и с толикой грусти глядя в экран.       — С днём рождения, наша крошка, — голосят родители вместе, смеясь. — Расти и дальше здоровым и счастливым. Ты же счастлив, эй?       — Конечно, пап. А вы там как?       — Вечные рабочие завалы, как ещё? Завтра очередной самолёт.       — О? Куда опять?       — В Германию, — вздыхает мама. — Мы напишем тебе, как только доберёмся. Не пропускай школу, ладно?       — Конечно, мам. Вам уже пора?       — Да, крошка, прости. Отметь хорошенько! Любим тебя! Чимин даже не успевает ответить, как звонок сбрасывается и лица родителей сменяет какой-то цветочный принт.       — Люблю… — шепчет он, опуская руку и закрывая глаза, чтобы помешать подступающим слезам.       — Как мило, птичка, — хрипят над ухом. И в этот раз Чимин всё же визжит, подскакивая с дивана.       — Сколько можно вламываться в мою квартиру?! Как ты это делаешь?! — верещит он, наставляя на Юнги мобильный, словно рапиру.       — У тебя замок — как на детском дневничке для девочек, — машет рукой тот.       — Прекрати это делать!       — Но, если я начну звонить, ты можешь не открыть.       — В этом и смысл дверей с замками!       — Тогда поставь замки покрепче, потому что мне так проще.       — Боже… — хватаясь за сердце и лоб одновременно, младший снова падает на диван, закрывая глаза.       — К тому же, я на пару минут, — отзывается сверху Лис, играясь с хвостом Чимина длинными пальцами, словно кот с куском нитки.       — У тебя есть мой телефон.       — Я писал, — хмыкает Юнги. — Но ты был занят разговором и я решил прийти.       — Нагло ворваться.       — Да пусть даже и так. Вечером поедем в лес, так как тебе осталось ещё несколько часов до восемнадцати, — старший затягивает покрепче хвост и со вздохом отпускает пепельные волосы.       — Хорошо. Снова заберёшь меня из школы? — открывает глаза Чимин, запрокидывая голову и глядя на Лиса, тянущего губы в улыбке.       — Это просьба, птичка? — опираясь ладонями на мягкую спинку, Юнги склоняется почти к самому лицу младшего.       — Ты мои просьбы воспринимаешь как-то избирательно, — цокает языком тот, резко отклоняясь.       — Те, что легче всего осуществить — идут первыми. Но — нет. Прости, как бы ты не хотел, забрать я тебя не смогу. Дела-дела, понимаешь? — Юнги вздыхает, выпрямляясь и запуская руки в карманы кожанки.       — А я думал ты целыми днями дрыхнешь где-нибудь на солнечной полянке, — прыскает Чимин, всё же поднимаясь с дивана и нехотя плетясь в спальню за рюкзаком.       — А зарабатывать по-твоему мне кто будет? — вскидывает брови старший.       — Вау, ты что, работаешь? — замирает в дверях Банши.       — Представь себе.       — Кем?       — Убийцей маленьких любопытных мальчиков, — Юнги вновь клацает зубами перед чужим носом и усмехается, когда Чимин почти не дёргается. — Смотри-ка, начинаешь привыкать.       — Будто у меня есть выбор…       — В точку, птичка. Пойдём, провожу тебя до лифта, — сверкая клыками, улыбается Лис.

* 🌙 *

      Чимин ёжится, стоя босым, в джинсах и тонкой футболке перед подобием костра, который вот уже в третий раз пытается разжечь Юнги.       — Ты же куряга, где твоя зажигалка? — качает головой Намджун, стоя неподалёку и кутаясь в кремовую толстовку с капюшоном. Чимин бы хотел её отнять прямо сейчас. Погода внезапно опустила градус до шести в ночь и это сводило с ума. И сводило челюсть.       — Она кончилась. Как и сигареты, — шипит гневно Лис, чиркая выпущенными когтями по тонким веткам. — Я видел, все эти бой-скауты и прочие лошки делают так! — он снова пытается что-то провернуть, но…снова провал. — И у них всё работает!       — А м-может без костра, х-хён? — стуча зубами, взмаливается Банши. — Время моего рождения вот-вот наступит.       — Увы, — вздыхает Целитель. — Бабушка Ким сказала, что твоя кровь должна пролиться на пламя в ту минуту, когда ты родился, а затем что-то произойдёт.       — А, если мы не успеем?       — Успеем, птичка, не нервируй меня, — звереет Юнги, хлопая ладонью по поджатым от холода пальцам ног младшего.       — Если вдруг не успеем, то…а я даже и не знаю, что… — бурчит Намджун, только сейчас задумывыаясь. — Бабушка не говорила, что будет. Она вообще как-то размыто объяснила. Почему ты не захотел, чтобы она была здесь, Чимин?       — Не знаю… На самом деле, Чимин знает. Он крепко задумался о том, кого всё же хочет иметь рядом с собой в такой важный и ответственный момент, когда его жизнь меняется, разделяясь на пресловутое «до» и «после». Знающая Банши безусловно была лучшим вариантом, но отчего-то Чимин кривился при мысли о том, что она увидит его обнажённым (а Юнги пару раз намекал на это, пока рассказывал про обращение). Конечно, факт того, что голым его увидят Лис и Целитель, был не менее смущающим, но они хотя бы оба парни. Плюс, их он мало-мальски знает, а…к бабушке Ким можно и потом приехать, чтобы засыпать вопросами. Если удастся пережить эту ночь. Чимин выпячивает нижнюю губу и обхватывает себя руками сильнее, чувствуя, что мурашки уже не проходят. Они приехали сюда целых сорок минут назад, и оказалось, что зажигалка Юнги перестала работать в последний момент. Это не выглядело такой большой проблемой в начале. Пока, уже спустя десять минут, Чимин не начал трястись от холода, как осиновый лист, прыгая по небольшой полянке, на которой они остановились. Полянке, на которой обращались некоторые Банши. И, пока младший вытанцовывал какие-то языческие танцы, а Намджун отрешённо пялился в телефон, Юнги вспомнил, как ему показалось, достаточно действенный способ. Спустя ещё десять минут, все трое поняли, что способ, мягко говоря, отстой.       — Да похер, — психует Лис, поднимаясь на ноги. — Давай просто порежем тебя, а, когда Намджун начнёт свои лекарные штучки, сделаем вид, что его сияющие ладони — это костёр. А? Как вам идея?       — Правда хочешь знать ответ? — отзывается блондин, на что Чимин посмеивается, получая полный истерии и гнева взгляд.       — Хён, п-прости, но это…       — Да понял я, — машет рукой старший. — А ты, — тычет он всё ещё длинным лисьим когтем в Намджуна, — ведь мог взять с собой спички.       — Кто же знал, что у курящего человека нет запасной зажигалки?       — Б-брейк, хёны! — прерывает их Чимин, вытягивая между двумя свою трясущуюся руку. — Может п-попробуем зажигалку, Юнги-хён? Вдруг в н-ней осталось что-то? Заискрится, подожжётся… А не то вместо п-предвестника смерти, получите п-просто окоченевший труп. П-почему я вообще не могу д-делать это в обуви?       — Потому, что все Банши вообще проходят обряд голыми или в сорочке. Таковы традиции, — разводит руками Намджун. — Потерпи немного, если разведём костёр, станет теплее. Юнги, попробуешь?       — Попробую. У нас не так много выбора, — старший бросает взгляд на стучащего зубами Чимина, — и времени. Чимин снова молится. Конечно, он понимает, что в их ситуации — это полнейший абсурд, но языческих молитв он не знает, каких-то ведьминских стишков тоже. Поэтому, переминаясь с ноги на ногу и стараясь не наступать на мелкие сломанные веточки, он шепчет чуть слышно всё, что помнит и поглядывает на Юнги, вновь опустившегося на корточки перед подобием небольшого костра. Лис закусывает нижнюю губу, глубоко втягивая носом воздух, и подносит зажигалку к самой середине кривовато составленной пирамидки из обломанных веток. На первый чирк Чимин вздрагивает и даже жмурится, будто перед ним что-то может взорваться, но…ничего. Он разочарованно опускает уголки губ, приоткрывая один глаз и слыша цыканье со стороны старшего. Тот не сдаётся и чиркает ещё раз. Но кроме маленькой искорки, вновь не появляется ничего. Не то, чтобы Банши отчаивался…но, глянув на Намджуна, хмурого и качающего головой, вспоминая, что до его рождения осталось примерно две минуты, да… Чимин отчаивается. И ровно в тот момент, когда он опускает голову, третий чирк взрывается крохотным пламенем, успевающим зацепить пару веток, которые, словно домино, друг за дружкой озаряются слабым огнём, поджигаясь и расцветая. Как будто маленькая огненная сакура…       — Иди сюда, — рычит Юнги, подскакивая на ноги и хватая Чимина за запястье висящей безвольно руки.       — Больно, хён! — вскрикивает младший, дёргаясь вперёд за прикосновением.       — Будет ещё больнее, но ты же не пятилетка, да? Потерпишь? — тараторит Лис, щёлкая раскладным ножиком и притягивая чужую ладонь ближе.       — Осторожнее, хён, пожа…ай! — вскрикивает младший, когда холодное лезвие взрезает нежную кожу, тут же являя тёмную кровь.       — Со всей нежностью, птичка, — не сводя сияющих голубых глаз с открытой раны, шипит Юнги, приподнимая кровоточащую руку над разгорающимся пламенем. — Что дальше, Намджун?       — А дальше… А дальше его слов то ли не слышит Чимин, то ли их просто нет. То ли его самого внезапно не стало. Всё, что он чувствует, это резкую поглощающую боль, взрывающуюся в самой грудине и молниеносно распространяющуюся по всему телу, как кровь по венам. Только вместо крови расплавленное олово со стеклянной крошкой царапающей все внутренности. Перед глазами так темно, словно кто-то закрыл их или…судя по боли, выколол. Они горят, как и всё тело, заставляя желать их выцарапать. И Чимин бы сделал это, чувствуй он хоть немного свои руки. Но он не чувствует ничего. Ничего, кроме топящей острой боли и огня, облизывающего его тело и разрушающего его изнутри. А он точно Банши? Или он внезапно Феникс?

[Dead by April — My saviour]

Неожиданно темнота отступает, а перед глазами появляются смазанные картинки, будто он смотрит какой-то старинный фильм. В своей голове. Вакуум вокруг также исчезает, заменяясь тихим голосом бабули Пак.       — Закрывай глазки, Чимин-а, иначе я не смогу продолжить сказку, — улыбаясь говорит она, журя четырёхлетку за то, что тот так и не засыпает, во все глаза глядя на неё и внимательно слушая, раскрыв пухлые губёшки.       — Но, бабушка, как же я тогда дослушаю, чем всё кончилось? — супится он грустно, но всё же смежает веки, кутаясь в стёганое одеяло.       — Я запомню момент, на котором ты уснёшь и продолжу завтра.       — Обещаешь?       — Конечно, малышок. Нежная, чуть сморщенная ладонь касается светлых волнистых волос, поглаживая их слегка и убаюкивая.       — Так вот, — выдыхает бабушка, — когда мальчик разрезал свою ладонь и окропил алой кровью взметающееся вверх пламя, ветер, словно всемогущий, подхватил его хрупкое тельце и приподнял над холодной землёй. Глаза мальчика заволокло белым, будто бы он вмиг ослеп, а рот открылся так, словно он готовился закричать. И закричал…       — Ему было больно, бабуля? — не сдерживаясь, шепчет Чимин, всё ещё держа глаза закрытыми, но крепко стискивая в пальчиках одеяло.       — Нет, Чимин-а, больно было не ему, — качает головой бабушка. — То место кричало в нём. Энергия всех, павших в том лесу, память о каждой душе, каждом невинном теле. Быть Банши — огромный и нелёгкий труд. Но тот мальчик был силён. Силён физически и духом, готовый принять свою участь. Его руки раскинулись в стороны, словно принимая в объятия все души, когда-то бродившие там. Они все объявились в ту ночь, чтобы встретить и почтить его. Банши были уважаемы духами, поскольку никогда не желали и не несли вреда, лишь предупреждая семьи о скорой гибели. Кто-то даже считал их хранителями. По-своему, так оно и было…       — Но они ведь приносили такие грустные вести… — вновь подаёт сонный голос малыш.       — Но они давали людям возможность проститься. Это куда лучше, чем, когда Тёмная приходила в семьи нежданно негаданно и просто забирала то, что было по праву её.       — Как она забрала дедулю?       — А ты веришь, что Тёмная и Банши существуют и в нашем мире? — как-то насмешливо интересуется бабушка.       — Конечно, — открывает нетерпимо глаза Чимин. — По-крайней мере, я верю в Тёмную. Она-то точно существует.       — Смышлённый не по годам. И нарушивший правило…       — Прости, бабуля! — тут же жмурится малыш. — Продолжай, пожалуйста! Там ведь самое интересое осталось.       — Хитрец, весь в мать, — посмеивается бабушка, снова чуть ероша песочные прядки внука. — Как только все духи смогли приветственно обнять его, пропуская свои истории через его сознание, крик Банши стих, а сам он обессиленно упал на землю. Волосы его, бывшие и до того серебристыми, стали порядком длинее, доходя теперь до самой поясницы. Кожа его побледнела, как если бы он много лет был заперт в темнице и почти не питался. Очаровательные, мягкие щёчки потеряли румянец, а некогда тёплые карие глаза, затянулись беззвёздной тьмой ночного неба. Красота его человеческая теперь казалась и вовсе неземной. Мальчик, лежавший на холодной земле, походил больше на куклу, что божества случайно уронили из своих крепких ладоней.       — Поэтому люди не боялись Банши? — сонно шепчет Чимин. — Потому, что они были красивыми?       — И поэтому тоже, — соглашается бабушка.       — А…тот мальчик, — зевает малыш, — как он нашёл дорогу домой?       — Духи помогли ему. И кое-кто, кто жил в том лесу.       — Кто-то жил в лесу? Этот…кто-то очень добрый.       — Да, Чимин-а, — грустно улыбается бабушка, выключая прикроватный ночник и поднимаясь со стула, — он невероятно добрый.       — Но бабушка…       — Тебе давно пора спать, малышок…       — Но, бабушка, разве Банши могут быть…мальчики?       — Какой внимательный, — раздаётся тихий смех у двери. — Очень, очень редко, но могут, Чимин-а. А теперь…       Воздух резко врывается в лёгкие, когда спина встречается с чем-то, что точно не является плоской и твёрдой землёй, а тело больше не выгибается до натянутой боли в позвоночнике. Чимин распахивает глаза, судорожно хватая ртом ледяной воздух, и чувствует, как чьи-то руки перехватывают его под спину и колени удобнее. Он вглядывается в густые верхушки деревьев, разглядывая сквозь них затянутое чернотой беззвёздное небо и больше ощущает, нежели слышит, сипловатый шёпот в самое ухо:       — А теперь, нам пора домой… А затем позволяет прижать себя к горячей груди крепче, а темноте забрать сознание.

* 🌙 *

      Чимин приходит в сознание, но не торопится открывать глаза. Он всё ещё хватается за ускользающий сон, в котором он бежал по тёмному лесу вслед за кем-то. Кажется, волком? Он точно помнит серебристый пушистый хвост, тяжёлые лапы, неслышно опускающиеся в продрогшую осеннюю землю. Помнит оглушительный вой и давящую боль в груди, словно выл волк по нему. Банши морщится и болезненно скулит, когда пытается повернуться. Он оказывается лежащим на спине и желание свернуться калачиком на боку, от осознания этого становится, лишь сильнее. Всё тело ломит так, словно он перетрудился на физкультуре или его третьи сутки лихорадит. Глаза резко открываются в ту же секунду, как только он думает о том, что действительно мог пробыть без сознания три дня, пропуская при этом школу за пару недель до окончания. Однако, предполагаемо яркий свет вовсе не бьёт по сетчатке, а комната, его комната, и вовсе погружена в приятный полумрак. Из всего освещения в ней лишь прикроватный ночник. Тот самый, какой в детстве стоял в его спальне дома бабули. Чимин сглатывает, вспоминая то, что видел во время обращения. Вспоминая теперь все бабушкины сказки и морщась от раскалывающей боли в висках. Думать так много видимо, пока что, перебор. Нужно начать с чего-то небольшого, например…       — Проснулся, птичка? — раздаётся от двери сонный, осевший голос, и Чимин переводит взгляд на вошедшего. Юнги в одних лишь джинсах отсвечивает бледным торсом и лениво потирает глаза ладонью, пока плетётся к его кровати.       — Или стоит теперь звать тебя Рапунцель? — усмехается он, падая задницей прямо на постель. — Хотя нет, она, пожалуй, была кило на десять поменьше.       — Ты только что…зашеймил меня за вес? — непонимающе шепчет младший, только сейчас осознавая, насколько охрипший его собственный голос, и как дерёт глотку.       — За…а, нет. Просто ты оказался не таким хрупким, как я думал, — зевает Лис, ловко перебираясь на кровать к стенке и укладываясь на свободный кусочек подушки. — Грохнулся на меня после обряда. Я думал, что помру прямо там.       — Я…что? Я думал мне…показалось, — Банши накрывает пылающее лицо ладонями, чувствуя копошения позади.       — Нет, тебе не показалось. Мне действительно пришлось тащить тебя до машины. Но, вообще, это было…эффектно, должен сказать.       — Ага…       — А ещё у тебя неудобный диван, так что подвинь задницу и дай хёну улечься не как гусенице в банке, — кряхтит Юнги, пихая младшего в поясницу коленом. Тот мало что соображая, машинально сдвигается ближе к краю, и раздвигает пальцы, глядя сквозь них на свою комнату.       — Почему ты вообще здесь, хён?       — Намджун сказал, что за тобой нужно присмотреть. А у меня для двоих места мало. Пришлось остаться с тобой.       — А как долго я…       — Боже, птичка, — стонет Юнги, падая лбом между лопаток прямо в ноющий позвоночник Чимина, — заткнись и давай поспим ещё пару часов? Я-то думал, что ты хоть после обряда проспишь сутки и не будешь будить меня посреди ночи. А ты…не воплями, так разговором…       — Но, хён, ты сам пришёл ко мне сейчас.       — Уже жалею. Всё, заткнись. Пожалуйста. Уголки губ Чимина дёргаются в слабой улыбке от последнего слова, и он всё-таки замолкает. В конце концов, говорить ему тоже не очень приятно из-за саднящего горла, а уж слушать бесконечные шуточки от старшего — тем более. Он спиной чувствует горячее спокойное дыхание, а затем слышит и тихое сопение, понимая, что Юнги уже умудрился уснуть. Это даже к лучшему сейчас. Чимину необходимо всё переварить. Ведь выходит так, что бабуля Пак с самого детства не то готовила его, не то предупреждала просто своими необычными сказками. Больше всего на свете Чимин ждал выходных, когда родители отвозили его к бабушке, оставляя с ней. Они готовили вместе, читали, занимались рукоделием и гуляли до кромки леса. Но лучшей частью — всегда было время сказок перед сном. Он никогда не боялся героев, какими бы жуткими они не были, никогда не боялся концовок, если они даже были плохими. Он никогда не боялся Тёмной, с совсем ранних лет понимая, что приход её однажды — неизбежен. А бояться того, отчего не сбежать — смысла нет. А теперь…он считай, что Её правая рука. И бабуля…выходит тоже, как он? Как и бабушка Ким. Но разве могут они быть старыми? Чимин понимает, что видимо могут, раз и мальчиками, как он, тоже. Ему вдруг нестерпимо хочется вспомнить сразу все сказки и рассказы бабули, но память то ли щадит его, то ли издевается. Ничего пока что на ум больше не приходит. А тепло детских воспоминаний сменяется на тепло чужого тела, державшего его в руках. И прижимающегося сейчас к его спине. Лицо Чимина моментально заливает краской, как только он думает о том, что Юнги во сне может нечаянно его обнять. Или притянуть к себе, утыкаясь носом не в позвоночник, а в шею… Едва не взвизгивая и забывая про ломящую кости боль, Банши скатывается на самый край кровати, чтобы до него не дотягивалось даже чужое дыхание, и судорожно выдыхает. Есть минус в том, чтобы не общаться ни с кем до своих восемнадцати. Ты банально не знаешь, как отвязаться от мыслей о том, что на твоей кровати спит симпатичный хён, у которого флирт сродни вредной привычке, как курение. Сложно не начать покупаться или тянуться невольно. Чимину, по крайней мере, очень сложно. Ему никогда никто не нравился. И он не планировал это менять. Однако Юнги заставлял мысли путаться и заглядывать куда-то за занавеску в тот запрятанный уголок своей души, куда Чимин боялся даже коситься. Он напоминает себе, что это лишь рабочее сотрудничество и вообще, он вольная Банши. Сам по себе и ни в ком не нуждающийся. Даже если этот кто-то забавно по-лисьи морщит нос, негодуя, и улыбается сладко, сверкая милыми зубами и острыми клыками. Чимин против воли улыбается, тут же поджимая губы. Нет, Юнги просто милый. Как зверёк. Но не больше. С этой мыслью, Чимин не замечает, как снова проваливается в сон, так и забыв подумать о главном.

* 🌙 *

      Вообще, быть полноценной Банши оказывается, пока что, не так трудно. Самое неудобное в новом статусе — это волосы, доходящие теперь до талии, которые ещё и в хвост собрать целое приключение. И, конечно же, сотни косых глаз пока ещё одноклассников, что не упускают возможности рассмотреть «новую причёску» Чимина или бледность его, вот ещё недавно, медовой кожи. Вообще, не такая уж она и бледная, если быть честным. Кофе с молоком, как сказал Намджун. Не смуглый, но и не очень пергаментный, как у Юнги к примеру, цвет. Чимин ещё не привык, но ему, тем не менее, новая кожа нравится. Весь новый он — себе нравится. А о других он старается не думать. До конца школы остались жалкие полторы недели, так что он вполне сможет пережить ещё несколько тысяч липких взглядов и мерзких шёпотков за спиной.

[Three Days Grace — The Real You]

А вот внезапные крики посреди пустынной улицы и, как следствие, труп у его ног — вряд ли. Нет, Чимин точно не знает, как будет теперь жить.       — Хён, — всхлипывает он в трубку, не сводя глаз с пустых глазниц мужчины, в неестественной позе лежавшего в небольшой канаве у дороги. — Юнги-хён, что мне делать?       — Скинуть мне свою геолокацию и убраться от трупа так, чтобы тебя никто не заметил. Если этого уже не случилось, — шипит в трубку старший, звякая ключами.       — Тут…нет, тут не было людей. Хён, поторопись. Юнги сбрасывает звонок быстрее, чем Чимин договаривает последнее слово. Дрожащими и скользкими пальцами он включает gps и отправляет старшему своё местоположение. Если так теперь придётся жить до конца жизни, то к чёрту эту самую жизнь. Он уедет за тысячи километров, куда-нибудь в лес, в горы, и будет либо жить затворником, либо утопится в речке. Лишь бы больше не видеть подобные трупы. Любые вообще трупы. Чимин пятится назад, оборачиваясь на отчего-то совсем пустую дорогу, и перебегает её, утирая рукавом джинсовки слёзы со щёк. Он прячется за остановку и начинает считать секунды до приезда старшего. Он не помнит, как после крика очутился в этой части района, но она категорически ему не нравилась. Два часа дня, машины и автобусы должны беспрестанно ездить даже в такой, кажется, глуши. Люди…хотя бы люди должны бродить? Разве нет? Иначе зачем здесь остановка? Чимин старается глубоко дышать, но выходит так себе, когда он захлёбывается очередным приступом слёз и зажимает ладонью рот. Сейчас отсутствие людей играет ему на руку, но как быть, когда он придёт к трупу и будет окружён свидетелями?.. Визг шин пугает его, но он вовремя спохватывается и догадывается, что это Юнги. Он несмело выглядывает из-за остановки, действительно замечая чёрную иномарку с незаглушенным мотором, стоящую через дорогу, аккурат возле трупа. Чимин, зачем-то пригнувшись, бросается через две сплошные к задней дверце и едва не обламывает свои ногти, пока пытается сладать с ручкой, которую в итоге, всё равно приходится дёрнуть старшему.       — Всё ещё хочешь, чтобы я не встречал тебя после школы? — скалится Юнги, когда Банши вваливается в душный салон, зажимая голову руками.       — Н-не знаю, — мотает он головой, едва сдерживая вновь подступающие слёзы.       — Думаю переживёшь восемь дней, пока я буду отводить и забирать тебя за ручку, как маленького. Один ты явно не справляешься, — негодующе рычит Лис, резко разворачиваясь на дороге.       — Стой, стой, хён, мы что же? Оставим его тут?! Нужно звонить в скорую! — вскидывается Чимин, прилипая ладонями к стеклу.       — Во-первых, убери лапы с окна, ты же не собака. А во-вторых, окстись! Там в канаве валяется труп, рядом с которым внезапно оказался ты, малявка, и я.       — Но он ведь…его же сбили!       — Вот пусть этим и займётся тот, кто это сделал. Или тот, кто найдёт его и не привлечёт этим лишнего внимания.       — Я не малявка, — шмыгает носом Чимин вдруг.       — Чего?       — Ты назвал меня малявкой. Мне уже восемнадцать, забыл?       — А сопли под носом до сих пор ручьём, смотри-ка, — усмехается злобно Юнги, сворачивая к их району и сильнее вцепляясь когтями в руль.       — Ты просто бог утешений, — снова всхлипывает младший, обхватывая руками рюкзак и уставляясь в окно.       — А ты сомневался? Вон, не ревёшь же уже. Банши хмурится, понимая, что Лис прав и он действительно перестал плакать и даже может глубоко вдохнуть. Ему ненароком становится интересно, а нет ли у Кумихо каких-нибудь способностей? К примеру, успокаивающей жертву ауры, чтобы та не паниковала, пока её разделывают, как куриную тушку, выпуская внутренности наружу? Или просто гипер-эмпатии, ну как…у некоторых существ в фильмах. Или супер-феромонов, из-за которых к ним тянет сильнее, чем к обычным людям?       — Домой планируешь? — врывается в путаницу мыслей голос Юнги, когда он оборачивается с водительского места, оглядывая Чимина. Тот лишь кивает и молча выбирается из салона, всё ещё витая где-то в своих размышлениях. В ощутимом напряжении они входят в подъезд, оба выдыхая от прохлады помещения и радости того, что лифт приветливо распахнул свои двери сразу же, как только длинные пальцы коснулись кнопки. Вслед за хлопком закрытия слышится и судорожный вдох Чимина. Он не знает, перестала ли действовать волшебная аура Юнги, если она есть, или у него просто сдали нервы окончательно, но он пару раз рвано вздыхает прежде, чем схватить старшего за плечи и расплакаться.       — Ну ты до дома подождать не мог, — ворчит Лис, приобнимая Чимина за спину одной рукой, а второй выбирая из связки ключ, что был от квартиры.

[Devil Wears Prada — Louder Than Thunder]

Юнги почти волочит младшего до своей двери, недовольно цокая языком, но не отстраняясь. С трудом открывает дверь, перетаскивая ослабевшее от истеричных слёз тело через порог, и кое-как щёлкает замком, после с кряхтением подхватывая и оттаскивая в гостиную. Они почти падают на диван, но Чимин слишком занят бесконтрольными рыданиями в чужую шею, чтобы заметить это. Его удобнее усаживают, баюкая в окрепчавших теперь объятиях, как ребёнка, и что-то неразборчиво шепчут. Дышать становится всё труднее и он лишь частичкой сознания понимает, что так и до обморока недалеко. Пытается, отчаянно пытается взять себя в руки, сильнее сдавливая широкие плечи руками. Он чувствует слабо, как длинные пальцы ослабляют хвост, оттягивая резинку чуть ниже, а затем вплетаются в его волосы, мягко начиная массировать затылок. Скуление само получается на выдохе, такое жалобное, но облегчённое и будто долгожданное.       — Лучше? — шепчет Юнги в самое ухо, касаясь его губами. Чимин лишь кивает сбивчиво, глотая вдохи и слёзы, всё ещё уливая ими щёки, но разжимает пальцы на кожанке, не вцепляясь в неё теперь так остервенело. Вторая рука Лиса находится по ощущениям где-то на лопатках…и пояснице…и хребте…его гладят. Младший понимает, что Лис гладит его успокаивающе, и правда пытается взять себя в руки. С ним возятся, как с младенцем, хотя не должны, не обязаны вовсе. Да и кто? Юнги! Чимину вдруг становится так стыдно, что хочется расплакаться снова. И снова.       — Ты привыкнешь, — отвлекает его от саморазрушения старший, всё также негромко говоря куда-то в шею, а затем поднимаясь обратно к уху. — Все привыкают. Мне сложно понять, я с детства убивал. Для меня видеть их, как…как, наверное, вам разделанную тушку животного. Но ты привыкнешь. У тебя выбора просто нет.       — Его тело…       — На вид сломано в нескольких местах со внутренним кровотечением и черепно-мозговой. Что очевидно, раз его кто-то сбил. Но нам ведь эта информация ни к чему, да? — воркует Лис, вжимая подушечки пальцев в кожу головы Чимина и заставляя его прикрыть глаза.       — Ни к чему, — припухшими губами повторяет он, всхлипывая и хватаясь мысленно за внезапно показавшееся таким будоражащим местоимение. «Нам». Звучит неожиданно приятно и волнительно. Весь Юнги какой-то приятный сейчас, совсем не похожий на себя обычного. Тёплый, спокойный и ласковый.       — Молодец. Сможешь посмотреть на меня? Чимин кивает расслабленно, больше не чувствуя острого желания разрыдаться или пустить слюни в воротник чужой кожанки, и плавно отстраняется от мокрой шеи. Его глаза безумно опухли, как ему кажется, и остаётся только гадать, не выглядит ли он, как кто-то забредший в пчелиный улей? Но видимо не выглядит, раз Юнги не шутит на этот счёт, что он точно бы сделал и не упустил такой возможности даже сейчас. Вместо этого, он перемещает ладонь с затылка Банши на заднюю часть шеи, прямо под низким хвостом, и ждёт, пока тёмные глаза откроются, чтобы, сквозь пелену проходящих слёз, посмотреть на него.       — Для первого раза ты всё равно хорошо справился. Быстро набрал мне, не устроил жуткую панику и не начал звонить кому ни попадя. Ты молодец, слышишь? — вкрадчиво говорит Юнги, сверкая ледяной радужкой.       — М-молодец, — вторит ему Чимин, кивая вновь.       — Да, верно, птичка, — привычное прозвище спирает дыхание на секунду. — А теперь тебе нужно лечь отдохнуть, а мне позвонить Намджуну. Младший смотрит доверчиво и понимающе и не спешит слезать с Лиса, всё ещё находясь в каком-то тумане, но тот, в мгновение ока снова ставший самим собой, быстро приводит его в чувства:       — Потому что я уже заебался играть в няньку, когда мне за это даже сексом не заплатят, не то, что деньгами. В ту секунду, когда Чимин подскакивает и падает задницей на диван, Юнги уже гаденько посмеивается и скрывается в кухне, оставляя Банши переваривать всё, что произошло за последний час. Первыми он замечает свои грязные кеды, которые тут же спешит стащить с себя на пол, так как те едва не запачкали диван. Пол, думается Чимину, отмыть будет попроще, чем текстиль. После стягивается и джинсовка, отбрасываемая за спину. Младший поджимает ноги к груди и укладывает подбородок на голую коленку, выглянувшую в прорези чёрных джинсов. Он старается осторожно вызвать в голове картинку трупа, но так, будто это замедленный фильм. Снизу вверх мысленно бредёт взглядом от ног и до…туловище — это максимум, который Банши выдерживает, вновь взволнованно вздыхая. Нет, пожалуй, он попробует позже ещё раз, но сейчас ему, как в детстве после увиденного кошмара, хочется просто обнять десяток своих мягких игрушек, стоящих на полках, обпиться какао и уснуть. Но игрушки в квартире, а какао тут ему и подавно никто не сварит. Старший говорил что-то про отдых, но это кажется чем-то невыполнимым. Сердце снова ухает, в висках тоже стучит, а кожа становится липкой от пота. Однако, Чимин понимает, что это лучше, чем если бы он переживал это всё в одиночку, не зная и подавно, что делать. Сейчас он сидел, глубоко вдыхая, и осознавая, что через стенку — Юнги. И он не один. И пусть обычно Лис не блещет нежностью и заботой, но, когда это оказалось действительно необходимым, он повёл себя, как образцовый хён, и помог успокоиться. А значит, если Чимину вдруг понадобится, чтобы его обнял кто-то кроме плюшевого кота, он ведь может попытать счастья в руках Кумихо вновь…?       — Пока ты не позвонил, я готовил себе ому-райс, — заглядывает в комнату Юнги, склоняя голову, отчего высокий хвост, небрежно собранных белых волос, забавно раскачивается. — Ты будешь? Поднимая взгляд на старшего, Чимин расплывается в расслабленной улыбке и довольно соглашается.

* 🌙 *

      Следующие две недели оказываются пугающе тихими. Не без труда вытерпев последние дни в школе и даже первый экзамен, пасмурным субботним утром Чимин лениво размешивал шоколадные шарики в своём завтраке. Родители звонили вечером пятницы, поздравляя с окончанием и обещая в ближайшие дни переслать побольше денег, чтобы он хорошенько отметил с друзьями. Сначала он усмехнулся на их слова, друзья ведь, как же, но потом…потом он просто подумал о попытках Намджуна и Юнги построить карточный домик на прошлых выходных, и искренне улыбнулся. Кажется, всё-таки, друзья у него теперь есть. Ну или, как минимум, будущие собутыльники, если он всерьёз задумается отметить выпускной с ними.

[Martin Czerny — It's gonna be alright]

Внезапно окно на кухне распахивается, взметая тонкий тюль вверх и выбрасывая на светлый паркет щедрую порцию ливня. Чимин недовольно хмурится и встаёт из-за стола, чтобы прикрыть окно, но зависает, глядя на серое небо и глубоко вдыхая дождливый воздух. Он решает постоять так немного, ловя лицом хлёсткие капли, щедро направленные в него сильным ветром. Распускает хвост, взъерошивая серые волосы и позволяя потоку трепать их. За все прошедшие две недели, не было ни минуты, когда бы он не переживал за то, что внезапно окажется в какой-нибудь заброшке рядом с распотрошённым трупом, или под окнами дома возле какого-нибудь разломанного самоубийцы. Но только в это утро, под шум дождя и прохладный ветер, он позволяет себе ненадолго расслабиться и подумать о чём угодно, кроме своей участи Банши. Например о том, что он больше не хочет поступать на литературный. Да и вообще куда-либо. Он больше не чувствует, что литература и писательство — именно то, что ему нужно. Не чувствует, что его всё ещё тянет к этому. Ну вот, разве человек, поступающий на литературный этот тот, кто почти месяц не открывал блокнот? Или не трогал около трёх недель ни одну книгу? Конечно же, книги с историями бабушки Ким не в счёт. Чимин обнимает себя руками, ощущая мурашки по нескрытым чёрной майкой рукам. Ему нужен хотя бы год перерыва прежде, чем он поймёт, куда ему двигаться. Прежде, чем выберет направление в жизни. То, что он Банши — спутало абсолютно все карты. Равно, как и расставило что-то на свои места. Правда не всё. Бабуля Пак, к слову, до сих пор не знала, что внук уже обратился. Он никак не может ей об этом сказать. Чимин понимает, что она, наверняка, знает об этом из-за его возраста и изменившейся внешности, которую он зачем-то глупо прятал под капюшоном в их видео-звонок на следующий день после его дня рождения. Но ни она, ни он, так и не подняли эту тему. И, чем больше проходило времени, тем больше он боялся заговорить об этом. Теперь, как аргумент, выступало ещё и то, что «такие вещи лучше обсуждать лично». Только вот бабуля уже второй год отдыхала в Японии и возвращаться не планировала, а потому, Чимин подумал, что ещё не время им это обсуждать. Пока не время… Он вздрагивает от раздавшегося дверного звонка и сводит брови к переносице. Если это Юнги, то он должен быть безбожно пьян, как на прошлой неделе, когда трезвонил полчаса ночью, пока не разбудил младшего и не упал у него на пороге, бормоча что-то о том, что больше никогда не будет пить с Намджуном. Кстати, в прихожей он и был оставлен. Прямо на коврике.       «Как дворняга,» — жаловался он на следующее утро, потирая затёкшую шею. Поэтому сейчас, ранним субботним утром, Чимин тихонько прикрывает окно и на цыпочках крадётся к двери, сомневаясь в том, кто стоит за ней. Но, не доходит он и трёх шагов, как слышит ворчливое:       — Тащи свой зад быстрее, птичка, я не молодею. Он выдыхает с облегчением и качает головой, шлёпая босыми ногами по полу.       — Да ты и не стареешь, собака, — ворчит он в той же манере, открывая дверь и оглядывая старшего с головы до ног. Белые волосы завязаны в бессменный, гладко зализанный, высокий хвост, на носу тёмные очки, как и каждый раз, когда он забирал Банши из школы, а вместо кожанки и джинсов, чёрный спортивный костюм. Что-то новенькое.       — Как ласково, — корчит лицо Юнги и облокачивается левой рукой о дверной косяк, протягивая правую к Чимину и поддевая пальцами его подбородок. — Собирайся. Мы едем к Чонгуку.       — А предупреждать? — округляет тот глаза.       — А я что сейчас делаю? — дразнит его Лис, посмеиваясь с закатанных глаз и ведя носом. — О, шоколадные шарики, — он быстро прошмыгивает в квартиру, даже не снимая кроссовки, и почти несётся в кухню. — Ты грел молоко? Чимин лишь сильнее вздёргивает брови и открывает рот, чтобы что-то ответить, но сдаётся, маша рукой и уходя в спальню, пока наглый хищник довольно уплетает оставленный и недоеденный им завтрак.       — А я думал, что тебе постоянно нужно что-то мясное, — кричит младший, натягивая чёрную трикотажку поверх майки и перевязывая резинкой растрепавшиеся волосы.       — А кто позавчера тебе блинчики делал? — обиженно морщит нос Юнги, вставший в дверях с тарелкой.       — Ну ты же для меня их делал.       — Но я же тоже их ел.       — Зачем мы едем к Чонгуку? — внезапно меняет тему Чимин, скидывая спальные шорты и вытаскивая из шкафа кое-как скомканные спортивки.       — Потому, что у нас свободный выходной, а я по нему соскучился, — ведёт плечом Лис, осматривая чужую задницу в белье. Тот на это уже и ухом не ведёт, успел привыкнуть к подобным выходкам старшего, а потому спокойно одевается и поворачивается, хлопая руками по бокам.       — Тебе повезло, что именно сегодня, у меня нет планов.       — Да так и скажи, что не можешь мне отказать. Банши снова закатывает глаза, а Юнги хрипло посмеивается, хрустя остатками шариков и выпуская его из комнаты.       — Но серьёзно? Ты редко зовёшь меня с собой, — Чимин наклоняется, чтобы выбрать и надеть кроссовки.       — Хочу, чтобы ты поговорил с ним, — сдаётся Лис, возвращаясь из кухни и засовывая руки в карманы спортивок. — Не знаю…как-нибудь естественно? Невзначай упомянул школу, наши будни. Что-нибудь такое…человеческое?       — И ты думаешь, что это вдруг сработает? Придёт к нему опять какой-то стремноватый дружок старшего брата и будет тоже затирать ему про плюсы двуногой жизни?       — Ты только что изуродовал всю мою просьбу и добрый посыл.       — Я только что сказал тебе, как это будет выглядеть со стороны четырнадцатилетки, — хмыкает Чимин, захлопывая дверь квартиры и проворачивая ключ в замке. — Прости, конечно, если это как-то задело тебя.       — Задело, конечно. Кому понравится правду слушать? — фырчит Юнги, заходя следом за младшим в лифт и прислоняясь спиной к холодной стенке.       — А ещё какой-то месяц назад, ты бы попросил меня затолкать эту правду…       — А теперь, мы достаточно знаем друг друга, чтобы я помог тебе это сделать, — скалится старший, поигрывая бровями.       — Ты ведь понимаешь, что я уже даже не покраснею от твоего флирта, да? — скрестив руки на груди, вздыхает Чимин.       — Да, это больше не так интересно, как было в начале. Мы что, и впрямь подружились?       — Выходит так, хён. Юнги легко хлопает его по плечу, но до машины они уже идут молча. Хотя в голове у Чимина разве что не война с криками и взрывами. Они подружились. Старший скривился на этом слове, но не всерьёз, шутливо так, в своей манере. Младший улыбнулся, покачал головой и всё, вроде бы, как обычно. Только вот скривиться от этого слова захотелось на самом деле, ибо как-то неприятно внутри. И неясно почему отзывается. Всё ведь в действительности так и есть. Они почти каждый день проводят вместе за лёгкими разговорами, ненавязчивыми играми, просмотром каких-то передач или прогулок. Пару раз мотались с Намджуном втроём, несколько раз ночевали в одной постели. А ещё между ними уже совсем привычный, глупый лисий флирт, который Чимин быстро научился игнорировать или припечатывать парочкой своих хлёстких фразочек, вызывая у старшего будто бы гордую улыбку. Всё, как у всех. Обычная дружба. У Юнги вон с Намджуном ведь так же. Но не также. И Чимин понимает, что совсем не так. Скидывая кроссовки и подбирая на сидение ноги, чтобы обнять их, он задумчиво уставляется в окно на проносящиеся мимо здания и смазанных людей. Таких же смазанных, как границы в его голове между дружбой и влюблённостью. Он думает, что у них просто ближе дружба, чем у Целителя с Лисом. Потому что живут ближе, потому что помогают друг другу чаще, потому что… Банши вздыхает, поникая совсем и это не остаётся незамеченным старшим, который тянет руку в сторону, пихая прямо под рёбра.       — Ну ты чего? — хмурится он, когда не получает обыденной реакции. — Где поросячьи визги и мольба так не делать с твоими детскими угрозами отгрызть мне пальцы? Чего случилось?       — Волнуюсь за разговор с Чонгуком, — и бровью не ведя, лжёт Чимин, всё также продолжая пялиться куда-то в окно. И то ли ложь такая простая, то ли Юнги намеренно делает вид, что верит, но жмёт плечами и убирает руку обратно на руль.       — Он почует страх и нервозность. Хотя сейчас от тебя несёт грустью.       — Грусть разве пахнет?       — Да, она кислая, как протухшее молоко.       — Да не ври ты, — тут же поворачивается к нему Чимин, недоверчиво хмуря брови.       — Я, может, и вру, но ты, хотя бы, повернулся, — подмигивает Юнги, довольно ухмыляясь. — Тут и чуять нечего, на тебе лица нет. Но про мелкого я не вру. Когда Намджун по первой боялся его, он рычал на него и намеренно пугал, пока тот не обвык. Так что…либо не соглашайся совсем не мою просьбу и просто проведи с нами время, либо постарайся не спалиться. Пожалуйста.       — Ты всегда так забавно добавляешь это слово в конце.       — Зато ты всегда обращаешь на это внимание. Как там? Расставляю правильные акценты.       — Намджун должен забрать все свои заумные книжки обратно, — цокает языком младший. — Ты становишься невозможным.       — Неотёсанным животным месяц назад я нравился тебе больше? — сверкает клыками Лис, едва поворачивая голову в сторону.       — Гораздо. С тобой хоть весело было.       — Так тебе нравилось гавкаться со мной?       — Возможно?       — У, тебя заводят скандалы, птичка? — присвистывает Юнги, а у Чимина все внутренности воспламеняются. И чего это вдруг им вдруг обсуждать подобное? Дружба же. И, видимо, на его лице промелькнуло сразу всё, от непонимания до страха, потому что старший мягко рассмеялся. — Расслабься ты. Я снова шучу и немного флиртую. Неужели я вышел на новый уровень и снова застал тебя врасплох?       — Похоже, — выдыхает Банши, даже не заметив, когда успел задержать дыхание. Он перебегает взглядом на дорогу перед ними и содрогается внутренне оттого, как легко потерял контроль от пары слов, которые, к тому же, были очередной шуткой. И также не сразу, до него доходит и смысл собственного бездумного ответа, от которого уже, показывая дёсны, улыбается Юнги.       — Я запомню.       — Просто…веди машину, хён. Чимин думает лишь о том, что разговор с Чонгуком будет в разы менее волнительным, чем то, что произошло только что.                    Он почти оказывается прав. Устало падая спиной на прибитую траву, он раскидывает руки в стороны и пытается перевести дух, рассматривая пушистые облака, несущиеся куда-то, как и его мысли. Но подумать долго не удаётся, потому что Чонгук уже мчится к нему, распластываясь по траве и проезжаясь пузом по ней, чтобы затем уложить голову на живот Банши. Пальцы мягко зарываются в длинную светло-серую шёрстку на загривке, а лисёнок жмурит изумрудные глаза.       — Эх, как жаль, что я не Лис, — дует губы Чимин, косясь вниз, чтобы проверить чужую реакцию. — Ну или, на крайний случай, не читаю мысли. Чонгук на это вскидывает голову и склоняет её в бок, фырча.       — Что? Тебе привлекательна мысль о том, чтобы я был таким, как вы? — смеётся Банши, трепля макушку лисёнка, что недвусмысленно моргает, склоняя мордочку к его груди. — Было бы здорово да. Но…не так здорово, как то, что я человек. Очередной фырк звучит, как недоверчивый или насмехающийся. Чимин улыбается довольно. Кажется, зацепился.       — Мне показалось ты сказал «чего крутого в том, чтобы быть двуногим»? — лисёнок распахивает глаза и тут же щурит их, отчего зелень в них мерцает, переливаясь, а Чимин лишь продолжает так, будто не заметил ничего. — Ну, смотри…будь я Лисом, я вряд ли бы встретил Юнги-хёна. Следовательно, и тебя. А ещё, я бы не смог попробовать блинчики, которые хён умеет делать. Они, к слову, просто божественные… Чонгук едва слышно рычит и отворачивает голову, окончательно укладывая её на низ живота Чимина.       — Эй, не обижайся, Чонгук-и. Хочешь, мы в следующий раз привезём тебе блинчики? Или… Лисы такого не едят? — ответа он на это не получает. Тяжко вздохнув, он начинает ласково перебирать пальцами шёрстку, говоря при этом: — А ещё, не будь я человеком, я бы никогда не узнал, как круто обыгрывать кого-то в карты на деньги… Последнее он договаривает уже с визгом и громким смехом, потому что на них неожиданно обрушивается Юнги, заставляя брата тявкнуть и отскочить в сторону. Старший забирается лапами на Банши, свешивая их поперёк торса, и дерзко склоняет голову, оглядывая Чонгука. Чимин смеётся не то от страха, не то от того, как странно ведёт себя Юнги, пока до него не начинает вдруг доходить смысл происходящего. И смеяться сразу как-то больше не хочется. Он замирает под лисьей тушкой и тихонько следит за двумя, что общаются словно взглядом. Но Чимин знает, что сейчас в их головах разражается, если не перепалка, то точно какой-то серьёзный разговор, судя по мордам. Чонгук щурит изумрудные глаза, слегка пригибаясь к земле, но молчит, на что Юнги лишь сильнее придавливает к траве Чимина, вытягивая морду вперёд, к брату. Это продолжается всего пару минут, а потом напряжение, что можно было хватать руками, как ватное облако, также резко, как наступило, испаряется, а лисёнок, сделав пару шагов вперёд, ложится рядом, устраивая мордочку на лапах старшего. Юнги тут же прижимается к его макушке подбородком и прикрывает глаза. Чимину на мгновение кажется, что они урчат…но ему не кажется. Лисы действительно урчат забавно, то поскуливая, то порыкивая. То жалобно и протяжно, то тихо и почти неслышно. Они буквально используют человека, как большую подушку, но кто вообще против? Упав затылком на траву, Банши снова устремляет взгляд в почти прояснившееся голубое небо и думает о том, что возможно, это первый шаг на пути к тому, что всё будет хорошо. Но всё ли будет хорошо, если Юнги больше не понадобятся его способности?..

* 🌙 *

      [Blessthefall, Lights — Open Water]

      Потому, что ему Юнги, как оказывается, нужен явно куда больше. Чимин дышит через раз, стоя по щиколотку в ледяной воде Чхонгечхо́на в два часа ночи, и дрожит. Его кожа, влажная и липкая от пота и воздуха вокруг, покрыта мурашками, что рассыпались по ней от страха и вовсе не от холода. Волосы, собранные перед сном в лёгкую косу, беспощадно треплет ветер, выбивая прядки из-за ушей и закрывая ими лицо. А лучше бы глаза. Лучше бы кто-нибудь закрыл сейчас ладонями глаза и заставил забыть то, что было увидено. То, что покачивалось на лёгких речных волнах у босых ног. Хочется вновь кричать, как это было сорок минут назад в тёмной спальне. Но голоса нет, сил нет, ничего, кажется, нет, кроме пустоты, накатившей сразу после того, как чернота глаз Банши встретилась с мутным жемчугом утопленника. Он снова не помнит, как оказался здесь, преодолев весь этот путь от дома до реки, и это пугает. Он не знает собственного радиуса, не знает, как далеко может чувствовать, не знает, где очутится в следующий раз. Он даже не знает, почему его способность работает так редко и выборочно, ведь в городе, наверняка, в день умирает под сотню людей! Больше трёх недель была тишина, и вот он здесь. У Чхонгечхо́н, в два ночи, один и даже без каких-либо средств связи, стоит в тонких спальных шортах и футболке, окружённый северо-западным ветром и запахом гнили и тины. Кричать хочется ещё сильнее. Так, чтобы это услышал Юнги и приехал за ним. Когда мысли переносятся к старшему, Чимин чувствует, как начинают гореть глаза от подступающих слёз, а губы и подбородок дрожат. Он плотно сжимает челюсть, чтобы сдержаться и не растерять последние остатки самообладания, и пытается думать, как выбраться. Старается не смотреть вниз, на тело, и медленно оборачивается, оглядывая склон, на который он, при всём желании и физической подготовке, не сможет забраться на своих двоих. Даже помогая руками. Он и спускался, вероятно, катясь то ли на заднице, то ли кубарем, он это обязательно утром выяснит. Сглатывая, Чимин возвращается взглядом к тёмной воде, подумывая, что вплавь, до более низкого берега, будет, возможно, куда быстрее и сподручнее. Но вовремя вспоминает про тело. Вспоминает ровно настолько, чтобы внезапно схватиться за живот и, развернувшись назад, выблевать воду вперемешку с желчью на поредевшую и оборванную траву. Он радуется и хвалит себя за то, что недавно заставил Юнги перестать таскать ему на ночь еду, иначе сейчас было бы куда хуже. Думать о том, куда же хуже, не хочется совсем. Он знает, бабуля с детства учила, — хуже всегда есть куда. И вселенная вмиг может это показать, если ты в ней усомнишься. На плохие примеры она куда более охотливая. Чимин едва удерживается, чтобы жалобно не заскулить, как выбежавшая нечаянно на улицу и потерявшаяся в двух дворах кошка. Только вот он, чёртов Банши, и дворов от дома тут явно больше даже пяти. Но выход есть и не один. Просто нужно найти менее опасный. Он сжимает и разжимает пальцы нервно, озираясь мутным взглядом по сторонам. Кажется, если он будет мешкать дольше, кто-то из патрульных, под утро, обязательно найдёт его и посчитает, что он чумной и утопил кого-то прямо в городской реке. Утопить там пока хочется лишь свои несчастные способности, приносящие с собой одни неприятности. Не считая Юнги, само собой. Мысли о старшем будто придают сил. Чимин вдыхает поглубже и всё же пробует взобраться наверх. Первая пара попыток не венчается успехом, заставляя его босые и мокрые от воды ноги соскользнуть со склона, но после, он как-то приспосабливается, погружает пальцы в сухую землю медленно, позволяя ей слегка впитать влагу с его кожи, и приподнимается. Это мотивирует. Успех и желание снова увидеть пару голубых глаз и клыкастую улыбку — очень мотивирует. Он цепляется онемевшими пальцами в землю, будто вылезает из могилы (хотя чисто теоретически, если считать утопленника не до конца погребённым в воде…) Чимин чертыхается, когда правая рука не входит достаточно в грунт, соскальзывая и едва не проваливая его такой небольшой успех. Он взобрался на целых три шага вверх. Это был огромный прогресс от того, что ему казалось, он и вовсе не выберется. Нужно только немного больше усилий…слышится рёв приближающейся машины, которая не проезжает мимо, как несколько других перед ней, что уже слышал Чимин. Знакомо взвизгивая шинами по асфальту, она останавливается почти аккурат над ним. В каких-то десяти метрах вверх по крутому склону. Он, не веря собственным ушам, вздёргивает, как может, голову вверх, чтобы хоть что-то разглядеть, и совсем не стыдится сорвавшихся по щекам слёз, когда через отбойник перегибается худая фигура. Всхлипывая и растягивая, до этого сжатые, губы в улыбке, Чимин смотрит в сияющие голубые глаза, как на свет в конце тоннеля, и лишь ожесточённее впивается пальцами в землю.       — Остановись, Чимин! — громко шипит Юнги, стараясь не кричать, но явно едва от этого сдерживаясь. — У Намджуна в машине трос. Просто подожди, пожалуйста! Невпопад кивая, младший зависает в почти трёх метрах над ледяной водой и льнёт ближе к склону, не сводя глаз с лица Лиса. Белые волосы, как его собственные штурмует ветер, подбрасывая и мешая обзору, кожа кажется такой же, совсем бесцветной, а в мерцающей радужке горит страх. Чимин думает лишь о том, как прижмётся к чужой тёплой груди также, как к холодной земле и прислушивается к шуму за спиной Юнги. Намджун хлопает багажником как раз в тот момент, когда старший уже готов обернуться к нему.       — У тебя хватит сил? — спрашивает Целитель, склоняясь вниз и оглядывая замершее тело. Младший кивает в ответ, не в силах произнести ни слова и боясь, что это вызовет очередные слёзы.       — Держись, Чимин, — шепчет Юнги, зная, что его точно услышат. Его тело, кажется, тоже слегка дрожит, но Банши не уверен. Ему вполне может мерещиться с такой высоты. Нехотя отрываясь от чужих глаз, он наблюдает за тем, как Намджун вяжет двойной узел, перебросив трос через отбойник, и проверяет его.       — Надеюсь, выдержит.       — Я его зубами из воды вытащу, если понадобится. Швыряй уже, — рычит утробно Лис, не дожидаясь друга и кидая младшему свободный конец троса. — Смотри, чтобы у тебя самого сил хватило, а не то я тебе лицо обглодаю. Чимин пытается улыбнуться, услышав любимую угрозу, но мозг занят единственной миссией: схватиться и не упасть. Вроде ничего сложного, но шанс один и действовать нужно быстро. Он, на всякий случай, проверяет глубоко ли в земле его ноги и правая рука прежде, чем, резко выдыхая, вырывает из грунта левую, сцепляя едва гнущиеся пальцы на тросе. Над головой раздаётся ещё один облегчённый выдох. Чимин всё-таки улыбается, освобождая правую руку и укрепляя её чуть выше левой.       — А теперь, обхвати эту хрень ногами и я тебя вытащу, — просит его Юнги так взволнованно и ласково, словно ребёнка. Воркует, как и в первый раз, и Чимину не то, чтобы хочется думать, только ли это потому, что он попал в западню, или старший правда так сильно переживает за него? Вместо набросившихся мыслей, он решает пойти против просьбы. Она очевидно была не обдумана, а потому, Банши лишь крепче обхватывает трос, но вместо того, чтобы сцепить на нём ноги, он упирается ими в землю и вскидывает голову, наконец, подавая сиплый голос:       — Может…попробуем, как…альпинисты?       — Маленький гений, — шипит Лис, дёргая трос вместе с Намджуном. — Мы всё равно будем тянуть, так быстрее. Не трать много сил.       — Юнги-хён, я и сам…       — Завали. На «раз», Чимин делает широких полшага вверх по склону и чувствует, как трос неприятно давит на нежные ладони. На «два», он делает целый шаг, морщась от жжения кожи. На «три», он уже может почувствовать запах сигарет, что ветер отбрасывает ему в лицо. На «четыре», руки печёт так, что хочется разжать их и опустить в лёд, но он держится, впиваясь взглядом в лёд чужих глаз намертво. На «пять», он не совсем понимает, как успевает оказаться по другую сторону отбойника, схваченный крепкими руками за запястья и с силой вжатый в поджарое тело.       — Я запру тебя дома, малявка, — захлёбываясь в эмоциях, шепчет ему в самое ухо Юнги, вцепляясь пальцами в заднюю часть шеи одной рукой, а второй крепче перехватывая талию и вытягивая его к себе так, чтобы босые ноги оказались кончиками пальцев на массивных ботинках, не касаясь земли. — Клянусь, привяжу тебя к батарее, и запру.       — С собой? — тянет оторопелое Чимин, сгребая в горящих от боли ладонях кожанку на спине старшего.       — С собой, конечно. Кто же ещё за тобой следить будет. Длинные пальцы немного болезненно сжимают растрёпанную косу у самого затылка, а аккуратный нос утыкается в тепло ключиц Лиса. Младший, согреваясь в пропахших сигаретами и тиной объятиях, думает, что он сможет перетерпеть исхищрения и ужасы своего дара Банши. Это не так уж и трудно, всё же. Но только, если рядом всегда будет Юнги, вот так испуганно что-то шепчущий в остывшую кожу и закрывающий от порывистого ветра руками. Кажется, у Чимина проблемы.

* 🌙 *

      Завёрнутый по самый нос в клетчатый плед, Чимин сидит, забившись в угол дивана, и дует на, давно остывший на самом деле, чай. Юнги негромко переговаривается на кухне с Намджуном, но младшему слишком не до них, чтобы напрягать слух. Вместо этого он напрягает все извилины, которые у него ещё остались, и пытается понять, как же его угораздило…нет, он не хочет даже в мыслях произносить слово на букву «в». Нет, он совсем не в- в Юнги. Просто, первый опыт общения близкого с людьми, просто о нём давно так даже собственные родители не пеклись, просто он, наверное, быстро привязывается. Он же не имел никогда возможности проверить? Наверное, всё именно так. У них ведь чисто рабочие отношения. И немного дружба. Совсем немного…       — Намджун проверит камеры, — старший появляется в комнате, тут же проходя к дивану и обессиленно падая на него. — Будем надеяться, что тебя там или не видно, или не разобрать, кто ты.       — Я постараюсь сделать всё возможное, — понуро отзывается Целитель из коридора. — Я не хакер, конечно, но парочку людей могу напрячь, если дело совсем будет нехорошее.       — Уж ты постарайся, — ворчит Юнги, стягивая с себя кожанку и оставаясь в открытой белой майке, прямо под цвет распущенных по плечам волос. — Захлопни дверь, ладно?       — А вы постарайтесь отдохнуть, — блондин машет от двери, на что Чимин кивает слабо. — Звоните если что.       — И ты! Дверь за Намджуном захлопывается и, как на рефлексе, Лис поворачивает к младшему голову, щуря потемневшие синие глаза.       — Остаёшься сегодня у меня.       — Ты думаешь, — тихо начинает Чимин, — что за одну ночь может быть два…       — Плевать мне, что может, а что нет. Я не хочу рисковать своей единственной Банши. Голова младшего тут же опускается и он согласно мычит. Довольный же этим Юнги, выбирается из узких джинсов, сбрасывая их на пол, и тянет на себя плед, в который был завёрнут Чимин.

[Ólafur Arnalds — Back to the Sky]

      — Поделишься?       — Да, конечно… Старший, даже не глядя в его сторону, взбивает подушку с другого края дивана, накрывается пледом, касаясь под ним прохладными щиколотками чужих тёплых, и выдыхает:       — Допьёшь чай — тоже засыпай.       — Хорошо, хён. Но ничего, на деле, не хорошо. У Чимина сердце болезненно и медленно ухает, ударяясь о рёбра так, будто разбиться хочет насмерть. Под спокойное дыхание Юнги, он раз за разом прокручивает его слова и до побеления сжимает пальцами кружку. Пока он, как действительно глупая малолетка, кажется, влюбляется по уши в ворчливого и необычного Кумихо, тот не надевал розовых очков. И всё это время относился к Чимину, как и должно. Как к своей карманной Банши, с которой заключил устный договор. Но просто…немного сблизился. Слегка подружился. И вся забота, которую младший так наивно принял за искреннее беспокойство, оказалась не более, чем боязнью за него, как за Банши. Как если бы человек боялся уронить или утопить свой единственный мобильный. Или умную колонку. Они тоже классные, уже как родные и ты с ними даже разговариваешь и в игры играешь, но, случись что, и новую будет покупать жалко. Деньги тратить, время, чтоб привыкнуть… Чимин отставляет на журнальный столик кружку и спускается на подушках, сворачиваясь в клубок на левом боку и, как Юнги, упираясь лбом в мягкую текстильную спинку. Вслушиваясь в мерное сопение, он позволяет себе сплести их ноги и больно закусывает щёку изнутри. Глупо. Ведёт себя непростительно глупо, но…утром всё можно будет списать на то, что он не контролирует тело во сне. Или, что у него был стресс после вчерашнего. Но, засыпая, ему показалось просто необходимым, ощущать чужое присутствие и тепло собственной голой кожей ног. Влюбиться в Кумихо — полбеды. Влюбиться, без права на взаимность, — вот где настоящая беда.                    Просыпается Чимин от непривычного запаха зелёного чая. Он приподнимается на локтях, потирая рукой глаза, и вытягивает ноги на диване. Ожидаемо, Юнги рядом уже нет, но, чтобы он с утра готовил чай? Это что-то новое.       — Хён? — севшим спросонья голосом зовёт он и охает, когда слышит в ответ:       — Проснулся, Чимин? Будешь чай? — басовитым голосом Намджуна. Сон снимает, как рукой и, откинув одеяло, Банши поднимается с дивана, спеша на кухню.       — Чай буду, да. А где Юнги-хён?       — Уехал к Чонгуку, проверить. А меня попросил немного побыть с тобой, — блондин ставит две кружки на стол и добродушно улыбается, садясь напротив.       — Поняньчиться, ммм, — тянет младший, поджимая губы и глядя в чашку. — Ясно.       — Тебе всё ещё нехорошо после ночи, да? Хочешь, я попробую что-то с этим сделать? Ни разу не лечил душевные боли, но…       — Давай. Чимин слишком резко тянет руку через стол, немного пугая Целителя.       — Ого, ты…давай, — кивает тот, отставляя чашку и беря небольшую ладошку в свои. Его глаза закрываются, а от кожи начинает исходить разгорающееся тепло и лёгкий свет. Он хмурится, и младший зеркалит эту эмоцию. — Твои ладони были повреждены, нужно осмотреть и вторую, но…       — Но? — в нетерпении перебивает Банши.       — Но у тебя…как бы так выразиться…у тебя есть личные проблемы? В отношениях там…не знаю. Чимин закусывает губу, хмурясь сильнее.       «Ну да, конечно есть проблемы. С другом нашим общим, в которого я, кажется, влюбился, правда я не уверен, так как никогда ничего подобного ни к кому не чувствовал,» — думает негодующе про себя он.       — Я ни с кем кроме вас не общаюсь, хён, — вздыхает в итоге. — О чём ты?       — Но… Чимин, я чётко чувствую твою тревогу и душевное пошатнувшееся равновесие. Я не углублялся в целительство душ, но теперь, когда я не могу до конца разгадать твою проблему, мне ужасно захотелось этим заняться… Чимин выдёргивает ладонь из чужих и прижимает её к груди, снова опуская взгляд к своему чаю. В кружке Юнги.       — Я обидел тебя? Прости, я не хотел, — бормочет блондин.       — Дело не в тебе. Ты не обидел, всё в порядке.       — Но, Чимин, ты явно не в порядке…       — Я скучаю по родителям, — и это вовсе не ложь, но прямое уклонение. — Не видел их больше полугода. Ещё столько же, наверное, не увижу. А ещё, я не знаю, как рассказать им и бабушке про то, что я видел уже два трупа и…само собой, я не в порядке, хён. Но тебе не за что извиняться. Получилось даже куда более правдоподобно, чем он ожидал. На секунду даже сам себе поверил в том, что дело совсем не в Юнги.       — И я всё равно хочу извиниться. Потому, что твоё состояние похоже на в…       — Когда вернётся Юнги-хён? Он говорил?       — Уже через пару часов должен, — на полных губах Целителя расцветает лёгкая ухмылка. — Скучаешь по нему?       — По блинчикам, которые он иногда делает, — ведёт небрежно плечом Чимин, надеясь, что это выглядит достаточно естественно и не нервозно.       — Ни разу мне их не делал, — обиженно дуется Намджун, делая глоток своего чая и глядя на холодильник позади младшего. — Это что, ваше фото?       — Что?! Он же обещал удалить!.. — дёргаясь назад, Чимин лишь спустя секунду понимает, как глупо прокололся. Конечно, у них с Юнги была парочка дурацких селфи, сделанных в шутку и на спор. Но старший и впрямь удалил их все. И Чимин это знает. И Чимин это видел. Так же чётко, как видит сейчас ехидную улыбку блондина, приподнимающего брови.       — Значит, у вас есть совместные фото?       — Нету их, — скрещивает руки на груди Банши. — Он удалил.       — А у тебя?       — Мы на его телефон делали.       — А чего ты дёрнулся так? Пусть бы и висело.       — Только у парочек такие глупости висят, — фырчит Чимин, отворачиваясь.       — А вы ничем почти от парочки не отличаетесь, — явно забавляясь ситуацией, выдаёт Намджун, пожимая плечами. У младшего разве что волосы на затылке дыбом не встают, когда он бросает в блондина полный злости взгляд. — Не злись ты так, мне всё равно не страшно. Ты же Банши, а не Кумихо. Я просто шучу, Чимин.       — Хреновое у тебя чувство юмора, хён.       — С кем поведёшься, как говорится. Но я рад, что вы сблизились за эти полтора месяца. Он нуждался в ком-то, кроме меня.       — Ты достаточно хороший друг, хён…       — Я не влияю на него так, как это делаешь ты, Чимин. Кухня ненадолго погружается в напряжённую тишину. Чимин буравит взглядом чёрную чашку Лиса, скользя кончиками пальцев по ободку, и сводит брови к переносице, обдумывая сказанное блондином. Влияет? Он на Юнги? Разве что материться меньше стал? Так тут всё в равновесии, зато это потихоньку начал делать сам Чимин. Влияет на курение? Нет, определённо дозы табака старший не уменьшил. Чимин по-прежнему находил в мусорке или на подоконнике (даже у себя дома) пустые пачки. С момента знакомства, Юнги и вовсе, кажется, стал курить куда больше. Сдаваясь, младший поднимает глаза на уже готового к вопросу Намджуна.       — Как же я на него влияю?       — Он стал ещё мягче к Чонгуку. Не орёт больше на него или из-за него. Вообще менее агрессивный стал…       — У реки он обещал обглодать тебе лицо, хён, — напоминает Банши, приподняв бровь.       — Потому, что на кону теоретически стояла сохранность твоей жизни. Он, в страхе за Чонгука, мне и не это обещал пару раз, — хмыкает блондин. — Не подумай, он мной тоже дорожит, просто я реже попадаю в какие-то передряги и более осознанный, нежели вы двое. И он знает, что я последний, кому может понадобиться его забота и помощь.       — Почему он постоянно берёт твою машину? — наконец-то спрашивает Чимин, спустя всё это время.       — Потому, что вообще-то, она была его, но он переоформил её на моё имя и, в случае чего, говорит, что она моя. Во избежание многих…проблем.       — Мне стоит спрашивать?       — Вряд ли это стоит твоего внимания. А мне стоит ещё раз спросить, что за тревога в твоей душе? Кроме родителей.       — Я боюсь, — на выдохе отвечает Банши, приваливаясь виском к стене, — что…когда Чонгук станет человеком…что я больше…что мои способности больше не будут нужны Юнги-хёну.       — Боишься потерять его?       — Наше общениие, — поправляет Намджуна Чимин, так и норовящего намекнуть на что-то большее между двумя. — Это всё появилось так неожиданно, но к хорошему же быстро привыкаешь, да? Я, кажется, привык к тому, что теперь постоянно не один. Что будет, когда Чонгук будет с ним? Когда всё будет хорошо? Внезапно Целитель тепло улыбается и протягивает младшему руку через стол, укладывая её раскрытой ладонью вверх и пригласительно маня пальцами. Поджав губы, Банши осторожно кладёт свою ладонь поверх.       — В твоём вопросе уже есть ответ, Чимин. Когда Чонгук станет человеком — всё будет хорошо. И точка.       — А я…       — А ты будешь рядом. Если таков будет твой выбор.       — Юнги вчера сказал, что он не хочет рисковать св.

[Red — Not alone]

Младший замолкает, когда до слуха доносится звон ключей по ту сторону двери, а затем и звук открываемого замка. Он тут же вырывает руку из чужой и поднимается под изучающим и внимательным взглядом блондина. Едва только входная дверь распахивается, являя им растрёпанного, но улыбающегося во все дёсны Юнги, Чимин спешит к нему, вопросительно оглядывая.       — Эй, птичка, уже проснулся? — тянет Лис, улыбаясь ещё шире и забрасывая руку на шею младшего, после того, как захлопывает дверь.       — Ты же говорил, ещё пара часов? — щурится Намджун, оборачиваясь и упираясь локтем в спинку стула, а затем явно насмешливо смотрит на то, как краснеющий щеками Чимин, опускает голову, подставляясь под короткий чмок в пепельную макушку. — Неужто не доверяешь мне?       — Никому нельзя доверять, ты же знаешь, — ухмыляется Юнги, на автомате запуская пальцы в волосы младшего на затылке и перебирая их. — Особенно мне и Чонгуку, но…у меня есть кое-какие новости. И мне пришлось ему довериться. Две пары глаз в нетерпении уставляются на него, пока он наконец не произносит гордо:       — Чонгук сказал, что уже пару дней ест только животных, хотя вглубь леса забредали какие-то психи. Кажется…кажется, у нас начинает получаться. Чимин улыбается до боли в щеках, обхватывая старшего за талию и крепко обнимая, как тот, наверняка, думает, от радости и поздравляя. Но Банши лишь прячет лицо в чужом плече и бегает блестящим и потерянным взглядом по стене. Намджун сказал, что он будет рядом, если таков его выбор. Но что, если это не будет выбором Юнги тоже?

* 🌙 *

      Весь июль проходит в какой-то непонятной суете. Неделю они мотаются к Чонгуку, чтобы подбадривать лисёнка и не оставлять его в такой тяжёлый период одного, пока он не говорит Юнги о том, что их сладкая парочка его порядком достала. Чимин потом ещё пару дней нормально дышать не мог, вспоминая то, как беззаботно слова слетели с уст старшего. Вероятно, что он действительно не относился к этому серьёзно и его забавляли подобные шутки. Чимин отчаянно делал вид, что ему тоже весело так шутить, пока сердце, на самом деле, разрывалось на части от одной только мысли о том, что он действительно влюблён в Лиса. На вторую неделю пришлись сразу несколько испытаний. Сначала, родители позвонили ровно в тот момент, когда Юнги находился у него в душе, потому что с его смесителем произошли какие-то непредвиденные обстоятельства и ему было не с руки его чинить, а проще наведаться к младшему. Затем подряд в районе появились сразу два трупа, не дав никому из них поспать почти двое суток подряд. И, если с первым, повесившимся в соседнем подъезде мальчишкой, всё было куда проще (Чимин в тот день ночевал у Юнги и тот буквально шёл по пятам, после того, как Банши разразился криком посреди ночи), то со вторым почившим они снова нахлебались проблем, пока выбирались из подвала какого-то дома, в соседнем районе. Третью неделю они умирали от жары, перебираясь из одной квартиры в другую, пока кондиционер работал на полную, охлаждая помещение. Разваренными и ослабшими, они валялись то на полу, то на диване, лениво переключая каналы с глупыми передачами, и пили так много холодной воды, что удивлялись, куда в них помещается? Обещание, данное у реки, Юнги почти что выполнял. Разве что не привязывал младшего, но редкие ночи они не ночевали в одной квартире вдвоём, да и в те, старший заставлял оставаться в своей квартире Намджуна, чтобы тот хотя бы так мог присматривать за Банши. В последнюю же неделю июля, Юнги работал почти каждый день, заставляя Чимина звонить или писать ему каждый час. Он так и не признался где и кем работает с таким странным и свободным графиком, но это была та часть его жизни, в которую младший предпочитал не соваться, боясь переступить предпоследнюю черту. Так, его хоть что-то держало оттого, чтобы не знать о Юнги буквально всё. Почти. За два с половиной месяца, он узнавал привычки, повадки, какие-то истории из прошлого, страхи и чужие эмоции. Да, наверное, так и выглядит очень крепкая дружба. Жаль, что Чимин оставить её таковой со своей стороны так и не смог, тихо влюбляясь в старшего всё сильнее с каждым днём. Однако, в начале августа, он позволяет крохотному огоньку надежды в своём сердце разгореться немного сильнее. После очередного разговора с родителями, в котором те сказали, что вряд ли вернутся до декабря, он не сдержался и расплакался, так и сидя за столом на кухне и спрятав лицо в ладонях. Он безмерно скучал. А ещё понимал, что его жизнь невероятно изменилась, а они даже не в курсе всего. А он даже не может ничего рассказать. И сам не знает почему. Взахлёб плача и даже не стараясь это скрыть, он игнорирует звук открывающейся в квартиру двери, приближающихся шагов и тяжёлого вздоха, вздрагивая только тогда, когда чужие руки обвивают его, притягивая спиной к широкой груди.       — Эй, птичка? Кто тебя обидел? — воркует Юнги, вжимаясь носом и губами куда-то за ухо и начиная слегка покачивать младшего в своих объятиях.       — Никто, — скулит тот, жмурясь до цветных пятен перед глазами и притираясь к старшему ближе, чтобы хоть немного ощущать лопатками спокойное биение чужого сердца.       — Почему тогда ты сопли распустил?       — Родители сказали, что не приедут до Рождества.       — Грустно. Но, знаешь что? — бормочет Лис в самое ухо, обнимая Чимина крепче.       — М?       — Теперь ты точно не должен жалеть, что я появился в твоей жизни и испортил её. Потому что тебе не придётся быть одному до Рождества. Чимину сквозь слёзы хочется отчаянно скулить и одновременно смеяться. От боли и радости. Юнги говорит такие вещи, чтобы поддержать и успокоить, совершенно не задумываясь о том, как это отзывается в сердце младшего. А тот лишь сжимает пальцами предплечья Кумихо и тычется в них носом, втягивая запах бледной кожи и лёгкий налёт сигаретного дыма. Он давно уже не жалеет, что Юнги появился в его жизни и перевернул её с ног на голову. Это почти что лучшее, что за восемнадцать лет случалось с ним. Он жалеет только об одном. Что позволил своему глупому сердцу так безропотно влюбиться.

* 🌙 *

      В конце первой недели августа, Юнги решает отвезти Чимина к Чонгуку вновь. Всю дорогу они негромко переговариваются о планах на будущие выходные, так как привыкли уже строить их совместно. Смеются о чём-то, едва не дерутся на пальчиках за песню по радио, но на подъезде к лесу, Банши заметно напрягается, обращаясь в слух.       — Юнги-хён, что-то не так, — шепчет он, опираясь ладонями на приборную панель и наклоняясь вперёд, вглядываясь в пока ещё редкие деревья.       — Согласен, — хмурится старший, сбавляя скорость и буквально крадясь в темноту густого леса.       — Мне кажется…здесь будто Тёмная побывала… — мотает головой Чимин, ёжась и откидываясь на своё место, чтобы обнять себя руками. — Ты что-нибудь чуешь? Он поворачивается, чтобы взглянуть на Лиса, но тот, ошалело уставившись перед собой и впившись когтями в руль, нервно втягивает носом воздух.

[I See Stars — Murder Mitten]

      — Нет…нет-нет-нет, — сбивчиво шепчет он, снова прибавляя немного скорости и въезжая на узкую полосу дороги в самой чаще, минуя путь к их с Чонгуком привычному месту встречи.       — Хён? Хён, что стряслось?       — Быть не может…       — Хён?! Чимин душит в себе панику, а Юнги будто не слышит его совсем, достаёт из внутреннего кармана кожанки мобильный и кидает младшему на колени.       — Что? Зачем?       — Позвони Намджуну, если я…боже… Машина останавливается, когда с побледневших губ Кумихо слетает последнее слово, а Банши медленно оборачивается, чтобы увидеть сквозь лобовое стекло кровавый пир. Тошнота мгновенно подступает к горлу, пока взгляд цепляет уже не тёмно-зелёную, а багряную палатку и разорванные тела, скрытые густыми деревьями от ясного неба и лишних глаз. Чимин слышит, как Юнги шумно сглатывает, а после шуршит одеждой, что торопливо снимает, не переставая смотреть перед собой.       — Запрёшься в машине и позвонишь Намджуну, если я не вернусь до наступления темноты, понял? — севшим и совсем изменившимся грубым голосом говорит Лис, швыряя кожанку и футболку на заднее сидение.       — Нет, — мотает головой в страхе Чимин, сжимая мобильный старшего до побеления пальцев. — Нет, хён, я не отпущу тебя одного!       — Придётся! — взрыкивает Юнги, резко разворачиваясь и глядя совершенно безумными льдисто-голубыми глазами. Он немного болезненно обхватывает ладонями лицо Банши, приковывая к себе его потерянный взгляд. — Сделай так, как я тебе говорю, Чимин. И переберись на заднее сидение. Будь тише мыши и не высовывайся, пока я не вернусь. Но если…       — Пока ты не вернёшься, — повторяет намеренно младший дрожащими губами.       — Да, Чимин, пока не вернусь, — поцелуй в лоб получается больше болезненный и какой-то отчаянный, нежели трепетный. — А теперь, лезь назад. Юнги почти отталкивает его лицо от себя и вылезает из машины первым. Чимин кое-как выбирается следом, стараясь не смотреть вправо и не вдыхать воздух, смешавший в себе металлический и уже отчасти трупный запах. Он забирается на заднее сидение прямо с ногами, подгребает к себе одежду старшего, к которой тот уже успел швырнуть и джинсы, и комкает у себя на коленях, прижимая к груди и утыкаясь носом. Он лишь мельком смотрит на то, как Юнги, скрытый дверцей машины, быстро снимает и бельё, кидая его под сидение, а затем наклоняется в салон, всё ещё обеспокоенно сверкая глазами.       — Чимин? Повтори, что нужно сделать.       — Не высовываться и ждать тебя до темноты.       — Умница. И заблокируй двери.       — Хён? — окликает Чимин, когда Юнги уже почти закрывает дверцу. — Это…это сделал Чонгук? Желваки старшего ходят, а взгляд тускнеет, когда он мелко кивает.       — Да, Чимин. Но…всё будет хорошо.       — Хён…       — Ты веришь мне…птичка? — вымучивает кривую улыбку старший и с хлопком толкает дверцу, не дожидаясь ответа. Чимин неотрывно смотрит в окно, пока Лис исчезает где-то внизу, а уже в следующую секунду, наблюдает несущегося вперёд белоснежного зверя.       — Верю, хён, — шепчет он в пустоту, пока жмёт чужие вещи к груди и тянется вперёд, чтобы нажать на кнопку блокировки дверей. Он гипнотизирует чёрный экран мобильного Юнги и глубже закапывается носом в комок из его вещей, дыша через раз успокаивающим запахом любимого тела, лёгкого одеколона и сигарет. В лесу сейчас уже не так не светло, как за его пределами, и Чимин задумывается, как же он поймёт, что темнота наступает? Она будет постепенно окутывать пространство или осядет тяжёлым одеялом внезапно? И как давно умерли эти люди? Не придут ли их души к нему, зачем бы то ни было? А умеет ли он вообще видеть души умерших? Вдруг он один из продвинутых Банши? Глаза жмурятся в страхе, и Чимин спускается ниже по сидению, едва не сворачиваясь на нём в клубок. Чтобы наверняка. Чтобы его снаружи точно не было видно, даже несмотря на тонировку на стёклах. Если звери видят в темноте, может и тонировка им ни по чём? Его могут лишь почуять по теплу тела и бурлению горячей крови, но он пытается не думать о том, что в этом лесу сейчас есть кто-то ещё кроме него, Юнги и, возможно, Чонгука. Он начинает считать про себя секунды, чтобы хоть немного прийти в себя и прогнать картинки, застилающие сознание, но не получается совсем. На тринадцатой минуте, он понимает, что так только делает себе хуже, ведь точно знает, как долго не возвращается старший. Разорванные тела мелькают в сознании, не желая оттуда пропадать, а порой и вовсе под закрытыми веками чудится знакомая окровавленная пасть с испачканным сероватым мехом. А потом и оскалившийся рот с потёками алой жидкости по бледной коже. Чимин давит подушечками пальцев на глаза, будто это поможет. Юнги больше не такой. Он больше не питается человеческими органами и никогда никому не навредит. Наверное… Чимин приоткрывает глаза, оглядываясь и понимая, что наступление сумерек всё же заметно. Они наползают, как густой туман, как большая ладонь, прихлопывающая небольшую мушку. Он видит сквозь кусочек лобового, как теряются в синеватой завесе очертания ближайших деревьев, и приподнимает телефон, что всё это время сжимал в руке. Тыкает в блокировку, не с первого раза попадая, и жмурится от яркого света экрана, на котором пытается рассмотреть время. А видит только два слегка смазанных смеющихся лица, прижавшихся друг к дружке щеками. Он поджимает губы и всматривается в их фото, не веря собственным глазам, что режет от света. Точно помнит, как гонялся за Юнги по квартире, требуя удалить фото, как застал врасплох и зажал между дверью в ванную и стенкой, угрожающе шипя, будто это он маленький лисёнок. Как, закатив глаза, но всё ещё смеясь, старший удалил фото и даже дал Чимину проверить. Он проводит пальцем по экрану и вздрагивает, когда тот распадается на кусочки, снимая блокировку и открывая фото резвящегося под солнцем Чонгука. Валяющийся среди каких-то цветов, с бешеными зелёными глазами в цвет сочной травы. Чимин слабо улыбается, а затем крепко жмурится, потому что фотографию счастливого лисёнка в голове снова затуманивают чужие разодранные тела, находящиеся буквально в паре метров от машины. Он бросает взгляд на время. Юнги нет больше часа, темнота наступила…он обещал, но почему-то сдержать обещание не получается. Он открывает журнал звонков, находя там лишь три постоянных номера, подписанных как: «работа», «Намджун» и «Птичка». Чимин хихикает нервно, машинально прижимая к груди вещи старшего, и зависает пальцем над контактом Целителя. Он должен позвонить и рассказать обо всём, он обещал… Вскрик вырывается сам собой, когда в окошко над головой раздаётся тройной быстрый стук. Мобильный выпадает из рук, что тут же зажимают рот, и теряется где-то под сиденьем. Чимин боязливо приподнимается и знает, что если у машины стоит человек, то он при всём желании его не увидит. Тонировка, поздний вечер…а вот он того, кто снаружи, как минимум очертания, точно рассмотреть сможет. Внутренности непреодолимо и болезненно тянет, когда он опирается одной рукой о сидение, второй плотно зажимая рот, и медленно оборачивает голову к окну, шумно выдыхая почти сразу же. В темноте, не моргая и глядя прямо на него, горят лишь голубые глаза.       — Хён…хён! — Чимин подрывается со своего места, дёргаясь к приборной панели и тыча в кнопку разблокировки. Замки характерно щёлкают, а задняя дверь мгновенно приоткрывается, пока младший умащивается на сидение обратно, подбирая упавшую одежду и шаря рукой в поисках мобильного. Руку Лиса, схватившую нижнее бельё он находит быстрее, но тут же отдёргивается назад, краснея щеками.       — Ты в порядке? — тихо спрашивает Юнги, словно и не заметивший этого.       — Не знаю, — честно отвечает Банши, когда старший забирается в салон и хлопает дверью, откидываясь затылком на подголовник. — А ты?       — Не нашёл его нигде, — вздыхает тот, прикрывая глаза и расслабленно бросая руки на худые бёдра. Его бледная кожа ярко контсрастирует с чёрным салоном даже учитывая, как темно вокруг. Лёгкий свет брезжит лишь от упавшего под сидения телефона.       — Телефон! Хён, я собирался звонить Намджуну, но…уронил его…       — Ты должен был сделать это пятнадцать минут назад, — устало говорит Юнги, склоняясь вниз и поднимая мобильный, чтобы позвонить другу.       — Прости, я…я боялся и ждал тебя.       — Я здесь, малявка, — чуть слышно шепчет старший, протягивая руку вправо и вслепую находя небольшую ладошку, чтобы сжать её в своей. — Я здесь, — его потухший взгляд направлен куда-то вперёд, сквозь лобовое, пока он слушает гудки в трубке и бездумно мнёт холодными пальцами чужие. Чимин и шелохнуться боится, чтобы не спугнуть момент.       — Намджун? — тянет Юнги, прикусывая нижнюю губу. — Провидица…да. Нет, в лесу его точно нет, можно даже не смотреть, но я останусь тут. Он смотрит вдруг на Банши, зависая на его распахнутых глазах, и кивает, видимо, на заданный вопрос.       — Чимин со мной. Можешь приехать и за…       — Нет, — тут же мотает головой младший, вцепляясь в большую ладонь обеими руками. — Не надо. Я останусь с тобой, хён.       — Позвони, если что-то найдёте, — тяжко вздыхает Лис, даже не пытаясь спорить. — Спасибо, Намджун. Он откидывает мобильный на пассажирское сидение, нажимая попутно кнопку блокировки дверей, и поворачивается к Чимину, грустно рассматривая его взволнованное выражение лица.       — Упрямый.       — Какой есть. Ты не должен быть один сейчас. И я один с ума от волнения сойду, хён. Мы же… — младший сглатывает, опуская взгляд и упираясь им в их переплетённые пальцы. — Д-друзья, да? А друзья поддерживают и…       — Да, птичка, — вновь вздыхает Юнги так, будто дышать ему тяжело, и подбирает ноги на сидение, укладывая при этом голову на колени Чимина. — Разбудишь меня, когда Намджун позвонит?       — Но, хён, ты бросил телефон на пассажирское.       — Чёрт… Старший стонет, заводя руку, что не была занята, назад, подхватывает мобильный и вручает его Чимину, тут же упираясь носом в его живот и крепче стискивая пальцы. Младший не удерживается и снова нажимает на блокировку, только чтобы увидеть их селфи…и ничего не понять. Вот их фото, вот Юнги засыпающий обессиленно на его коленях и держащий его руку. Но они друзья. Просто близкие очень. Лучшие, видимо.       — Я пытался на протяжении двух лет, — вдруг прерывает молчание Юнги, пробираясь горячим дыханием сквозь кофту младшего. — Тоже так срывался, убегал…сам от себя, наверное. А потом, в один день, просто подумал о том, что я могу подавать брату не только пример того, каким Кумихо можно быть, но и, как можно изменить свою жизнь. Намджун очень помогал, верил, что я из тех, кто не засранец. Он фырчит, сплетая их пальцы плотнее.       — Представляешь, птичка? Наивный какой. Но, я хоть и засранец, но смог пройти через это всё. Было очень трудно, но я смог. Так что…я понимаю, почему мелкий сбежал. Он вообще меня раньше слушать не хотел, щетинился, а теперь, когда только решил попытаться…всё пошло наперекосяк, как он думает. Наверняка сейчас сидит где-нибудь и ругает меня, себя. Он с детства такой. Если с первого раза не вышло, он больше не возьмётся. Глупая черта, я считаю.       — Ему всего четырнадцать, хён, — наконец подаёт голос Чимин, прочёсывая пальчиками белые волосы, что отрасли до самых лопаток за то время, что они общаются. — Он обязательно изменится ещё не раз.       — Обязательно, — согласно мычит Юнги, теснее прижимаясь к младшему.       — Хён?       — М?       — Я никогда раньше не спрашивал, но.почему «птичка»?       — Как хорошо ты знаешь комиксы? — бормочет едва различимо Лис.       — Достаточно неплохо, чтобы знать основных и немножко второстепенных героев в каждой вселенной. А что? — сбитый с толку Банши, опускает голову, разглядывая в темноте чужой профиль.       — Я узнал о комиксах едва ли не самым первым, когда стал человеком. Забавная штука. Так вот…была одна чёрная и одна белая канарейки. Они убивали голосом…смекаешь?       — О… — губы младшего округляются удивлённо, а пальцы на светлой макушке замирают. — О, это было…так просто.       — А чего ты ожидал от зверюги, вроде меня? — сипловато смеётся Юнги ему в живот. — Попробуй тоже подремать.       — Обязательно, хён. Обязательно…                    Намджун будит их звонком уже через полтора часа. К удивлению Чимина, Юнги не просыпается от звонкой мелодии и даже не рассоединяет их руки за всё это время. Он мирно сопит куда-то в рёбра и хмурится во сне, будто ему больно. Намджун говорит, что Чонгука нет в городе и даже близлежащей лесополосе, а им двоим стоит ехать домой. И Чимин, честно, был бы рад оставить старшего досыпать на заднем сидении, а самому отвезти их обратно в город, но — он не умеет водить. И вокруг темно так, что хоть глаза выколи, а ничего не изменится. Он нехотя решает будить Юнги. Пробегается ладошкой по плечу, оголившемуся из-за соскользнувшей толстовки, слегка тормошит и ждёт. Но реакции не следует, поэтому Чимин, продолжая потряхивать Лиса за плечо, второй рукой осторожно гладит его по голове, окликая:       — Юнги-хён? Намджун-хён звонил. Нужно просыпаться.       — Не нашли, — сонно выдаёт старший, приоткрывая глаза и заставляя Банши охнуть.       — Не нашли…откуда ты знаешь?       — Предчувствие, — Юнги поворачивает голову и смотрит на Чимина тусклыми голубыми глазами. — Прости, птичка.       — За что это?       — Ты, наверняка, голоден и не выспался, и вместо того, чтобы пытаться завести новых друзей, зависаешь тут со мной среди трупов и полудохлых зайчат.       — У меня уже есть друзья, мне новых не надо. Поедем домой, хён? Подождём новостей там.       — Конечно, — поднимаясь на сидении, Юнги, наконец, отпускает чужие пальцы и трёт ладонями заспанные глаза, оборачиваясь через плечо. — Останешься сегодня со мной? И Чимин не назовёт ни одной достойный причины в этом мире, чтобы отказать ему в просьбе.

* 🌙 *

      В квартире Юнги они оказываются оба без сил и молчаливые. Чимин скрывается на кухне, решая выместить своё беспокойство в готовку, а старший запирается в ванной, чтобы смыть с себя остатки леса и запах крови. Выходит он уже тогда, когда Чимин, приготовивший быстрый жареный рис, свернулся калачиком на разложенном диване, придвинувшись к самому краю. Он не спит, но оборачиваться желания нет никакого. Слышит, как Юнги копошится в шкафу, как шуршит полотенце, скинутое с бёдер, как скрипит диван под чужим телом. Но не двигается, прожигая пустым взглядом задвинутую штору перед собой. За всю дорогу обратно они не проронили ни слова, и теперь, когда они всё же могли немного ещё поговорить, пока оба не уснули, Чимин боится задать свой вопрос. А точнее, он боится услышать на него ответ, к которому морально не готов. Однако в голове всё смешалось в такую кучу, что расплести, кажется, невозможным. Юнги бесстрашно отдал ему телефон, зная, какая там заставка. Юнги уснул на его коленях, цепляясь за руку впервые так, как обычно (Чимин точно знает) это делают парочки в глупых фильмах. Нет, они оба временами были тактильны донельзя, ластясь вечерами просмотров фильмов под бок, или засыпая, как коты, сплетясь ногами под пледом. Но младшего не отпускало чувство того, что что-то не так. Изменилось что-то не только в его к хёну чувствах. Или он настолько погряз в любви, что уже путает чёрное с белым…       — Ты молодец, птичка, — прилетает в спину, и Чимин неосознанно вздрагивает.       — В чём, хён?       — Ну точно не в том, что я говорю с твоей спиной, — фырчит Юнги, утягивая его к себе за плечо и переворачивая на спину, чтобы видеть лицо. — Там, в лесу…ты молодец.       — Говоришь это потому, что в этот раз меня не стошнило? — усмехается Банши, глядя на старшего, опёршего голову на руку.       — И это тоже. Но я имел в виду, в целом. С каждым трупом ты становишься спокойнее. Я же говорил, что привыкнешь.       — У меня по-прежнему нет выбора, хён.       — Выбор, вообще, есть всегда. Просто не всегда это какие-то доступные опции.       — Заумно. Намджун-хён сказал?       — Ага, — посмеивается Юнги, внезапно прикасаясь кончиками пальцев к подбородку Чимина, что тут же хмурится в непонимании. — Выбор есть всегда, Чимин. Главное понять, какой правильный.

[Broken Iris — Broken Inside]

Когда горячая ладонь накрывает нежную щёку, а приоткрытых губ касаются чужие, Чимин застывает, боясь даже вдохнуть. Глаза округляются сильнее, тело цепенеет, а в голове разве что не атомные взрывы, а после полная пустота и убитое всё живое, что только там было. Выбор, который он должен был сделать за пару секунд, кажется ему каким-то сюрреалистичным и растягивается на добрых десять, из-за чего Юнги слегка отстраняется, вглядываясь во тьму его глаз.       — Я вот, видимо, сделал неправильный, — шепчет он, убирая руку от лица Чимина, которую тот тут же перехватывает, оставляя у своей шеи и не давая увеличить между ними расстояние.       — Я не понимаю, хён, — честно признаётся он, пытаясь найти в голубых глазах хоть какую-то подсказку для разгадки действий старшего.       — Я тоже, — пожимает плечами тот, слабо усмехаясь над пухлыми губами. — Ни черта не понимаю, что происходит. Всё летит к чёрту с тех пор, как я тебя встретил. Кубарем в самый Ад, я это шкурой чувствую. Смотрю на тебя, особенно в последние дни, и душу продать хочется за твою улыбку. Никогда раньше такого не чувствовал. Пугающе, до смерти. Чимин смотрит неверяще, вслушивается в каждое слово и хочет ущипнуть себя по-больнее. То, что Юнги говорит кажется каким-то не то кошмаром, не то самым сладким сном. Вот они переживали ещё с час назад, думая, как им быть дальше и где сейчас Чонгук, а теперь, Лис внезапно признаётся, похоже, в симпатии, выражаясь так странно, как никогда до этого. Словно целую библиотеку Намджуна проглотил и выплёвывает теперь поэтичные и романтичные штуки. Чимин не понимает. Совсем уже ничего не понимает. Мозг наполовину спит, уставший, на другую половину работает вовсю и разве что не скрипит, обрабатывая поступившую информацию.       — Хён… — только и может выдать младший, поднимая руку и обнимая ласково ладошкой осунувшееся лицо.       — Намджун сказал, так влюбляются. Представляешь? Я в тебя. Абсурд да и только, да? Правда же? — в голосе Юнги сквозит отчаяние с затаившейся надеждой. Он склоняется совсем близко над Чимином и прижимается лбом к его. — Я спишу это всё на выброс адреналина в кровь из-за стресса и свою поганую лисью натуру, если ты скажешь мне отвалить, птичка.       — Нет, хён, — мотает головой Банши, закрывая глаза и слегка приподнимая голову, чтобы поддеть лисий нос и почти соприкоснуться губами. — Не скажу.       — Тогда ты свой выбор тоже сделал. Только не пожалей о нём… Юнги бросается к нему с тихим рыком, сжимая пухлые губы своими и вырывая задушенный полустон. Обхватывает пальцами шею под самой челюстью удобнее, опираясь другой рукой о диван, чтобы не свалиться всем телом на Чимина, а тот лишь жмётся ближе, скользя ладонями по бледной коже щёк, шеи, вплетаясь пальчиками во влажные белые волосы. Тянет к себе, будто пытаясь раствориться в чужом теле, и отвечает неумело так, но со всей любовью на поцелуи. Доверчиво открывает губы, ластится и ахает громко в голодный рот, когда голое бедро сминается длинными пальцами. Жадные губы уже ощущаются на горле, не давая полноценно дышать, а ногу, подхватив под коленом, закидывают на поясницу, заставляя прогнуться. Чимин теряется в чувствах и ощущениях, впервые позволяя кому-то касаться себя так. Позволяя Юнги касаться себя так. Всё, что делает Лис огнём отзывается в груди, разрастаясь, как бурлящая лава. Кожу щиплет в тех местах, где подушечки настойчиво проходятся, вминаясь и исследуя. Чимин будто заживо горит под влажными губами и горячими руками. Цепляется потерянно то за белые прядки, то за широкие плечи, царапая ногтями голую кожу. Стонет рвано, обхватывая ногами крепкий торс так, словно делал это уже тысячу раз, и тянется за новыми поцелуями к искусанным губам старшего. Лис останавливается тогда, когда его клыки смазано проезжаются по пульсирующей вене на тонкой шее. Он тяжело дышит, упираясь лбом в острые ключицы и вдавливая пальцы в заднюю часть бедра Чимина, как в мягкое тесто. Тот, бегло облизав губы, и судорожно вдохнув, испуганно зовёт его, несильно сжимая на затылке всклокоченные волосы:       — Хён? Хён, я что-то сделал не так? Юнги на это смеётся хрипловато ему в кожу и оставляет поцелуй под яремной впадиной, насмешливо фыркая:       — Прости, птичка, кажется, я украл твой первый поцелуй.       — Хён, — чувствуя, как начинают гореть щёки, тянет Чимин, зарываясь носиком в белые прядки, пахнущие какой-то сладкой бурдой, что он совсем недавно сам притащил старшему в квартиру.       — Хреновый я хён, — хмыкает Юнги, приподнимая голову и снова касаясь губами адамово яблока Банши. — Видишь насколько? Даже остановиться не могу.       — А кто тебе сказал, что ты должен? — едва слышно шепчет младший, пугливо приоткрывая глаза и ожидая, что из его объятий вот-вот выберутся. Но Кумихо лишь урчит коротко и вжимается в его тело, притираясь грудью и тяжело выдыхая на ухо.       — Ты пахнешь…       — Чёрт, — Чимин замирает, хватаясь за его плечи и распахивает глаза. — Я не…да, прости, я не ходил в душ с самого утра, я…       — Глупый, — снова урчит Юнги, ведя носом по шее вверх и вниз, после несильно прикусывая кожу и чуть оттягивая её. — Я не о том. Ты пахнешь мной.       — Ну…я же постоянно с тобой и…ты сейчас, ну.       — Это восхитительно, Чимин. Просто прими за комплимент, ага?       — Ага, — глупо соглашается тот, ничего не понимая и снова закатывая глаза, когда чужие зубы сильнее сдавливают шею.       — Я всё же такое животное, — усмехается Лис, отстраняясь от мокрой от слюны кожи и мягко касаясь губами подбородка Чимина. Широкая ладонь вдруг перемещается с бедра на вздымающуюся грудь, чувствуя бешеное сердцебиение. — Твоё сердце было бы самым невероятным лакомством, знаешь… В голове полная неразбериха и странный гул, заставляющий инстинкт самосохранения и банальный страх затеряться среди всего. Потому, вместо того, чтобы отползти или просто открыть глаза, Чимин накрывает чужую ладонь своей и выпаливает вопрос:       — Почему?       — Потому, что влюблённые сердца, а особенно влюблённые в Кумихо сердца, — самые сладкие. И редкие.       — Я нужен тебе, хён, — лепечет Банши, переворачивая руку старшего и переплетая с ним пальцы. — Ты не сожрёшь меня так просто.       — Мне порой кажется, — губы Юнги касаются тыльной стороны ладони Чимина, а после и тонкого запястья, — что это ты однажды сожрёшь меня, птичка.       — Хён… Нужды в ответе нет, потому что Лис подтягивается выше и сразу же проникает горячим языком в приоткрытый рот, заглушая любые звуки.

* 🌙 *

      Следующим утром, Чимина накрывает такое чувство дежа вю, что невольно начинает мутить. Запах зелёного чая неприятно висит в воздухе, холод цветастых простыней режет обнажённую кожу, а тянущее чувство в груди, отдаёт какой-то безнадёгой и пустотой. Чимин подрывается со своего места, путаясь в простынях и покрывале, и несётся на кухню, улавливая тихое мычание.       — Где Юнги-хён?! — хрипато выкрикивает он, зависая на пороге и хватаясь пальцами за дверной каркас.       — И тебе доброе утро, Чимин, — улыбается Намджун, ставя чайник обратно на подставку и разворачиваясь к младшему. — Провидицы нашли Чонгука. Он уехал к нему ранним утром и вновь попросил меня остаться. Чтобы ты не, — он ведёт рукой, звеня тонкими браслетами, — испугался, но ты…сделал это. Не говори ему, ладно?       — Что…я не… — Банши морщится, встряхивая головой и позволяя распущенным серебристым волосам скрыть его лицо и голый торс. Не зря.       — Я вижу, вы нашли чем заняться в ожидании новостей, — в голосе Целителя явная насмешка, но абсолютно беззлобная. Чимин непонимающе сводит брови к переносице, перехватывая чужой взгляд, направленный на открытую часть его груди и ключиц, и мигом краснеет.       — Я сейчас, — выдавливает он из себя и скрывается в комнате. Он чувствует, как жар затопляет щёки, не понимая, почему он стыдится того, что было вчера между ним и Юнги. Вытаскивает первую попавшуюся футболку из шкафа и зависает с ней в руках, глядя в отражение. Длинные пепельные пряди всё ещё скрывают большую часть его тела, но очевидные следы зубов, бордовые засосы, короткие царапины от когтей и вмятины от требовательных пальцев, раскиданные по коже от шеи до самых бёдер, смогут скрыть разве что водолазка и штаны. Чимин невольно улыбается, касаясь кончиками пальцев самого глубокого укуса на ключице. Словно Юнги пытался выгрызть её, но передумал в последний момент. Там, где в кожу впивались клыки и вовсе оказались ранки с запёкшейся кровью. Совсем крошечные, как, если бы кто-то проткнул тело иголками. Но Чимин улыбается шире и сам не знает почему.       — Ты позволил ему сделать это? — как-то напряжённо спрашивает Намджун, появившийся вдруг (или стоявший всё это время?) в дверях.       — Что? — Чимин, наконец, отрывается от своего отражения и переводит взгляд на блондина. — Да, мы…это было взаимно, конечно.       — Я про укус, Чимин. Он почти пометил тебя.       — О чём ты, хён? Это же просто…       — Ты даже не знал, — внезапно на чужом лице начинают ходить желваки. Глаза Целителя сужаются, а сам он решительно подходит к Банши, откидывая назад серебристые волосы и силой наклоняя голову в сторону, чтобы рассмотреть следы зубов Лиса.       — Да что происходит?!       — Не прокусил… — выдыхает с облегчением Намджун, тут же проходясь ладонью по лицу.       — В чём, чёрт возьми, дело и какого хрена, хён, ты только что едва не сломал мне шею?! — повышает голос Чимин, отступая назад и всё же надевая футболку, скрывая хотя бы часть отметин. Вместо ответа, старший хватает его за руки и призывает сесть на смятую постель, глубоко вдыхая.       — Ты пугаешь. Никто же не умер, — хмурится Банши.       — И не умрёт. Надеюсь, — качает головой Целитель, вздыхая вновь, а затем, наконец, поднимая глаза. — Юнги — Кумихо, Лис. Насколько много ты знаешь о нём? О его природе.       — Столько, сколько вы двое рассказывали. Что, в общем-то, не много, если честно.       — А если подробно?       — Это что, какой-то тест? Ты ко всем так лезешь, кому он в запале засосы ставит? — Чимин выпаливает это, не задумываясь, но сразу же кусает себя за язык. Мысль о том, что Юнги точно так же с кем-то уже был вместе…делает сердцу неожданно больно, заставляя его сжаться.       — Он почти укусил тебя.       — У меня, если ты видел, много подобных следов. И что теперь?       — Чимин, пожалуйста, ответь, что ты знаешь о…животных?       — Какой ты, хён, добрый…       — Чимин. Младший невольно вздрагивает от холода в тоне и пытается ответить серьёзно. Его действительно начинает пугать такое поведение Намджуна.       — Лисички любят зайчиков, — пытается разрядить он обстановку, но жёсткость в чужом взгляде не оставляет шансов, и он сдаётся. — Ладно. Но да, лисы едят зайцев, если мы про обычных. Что ещё? Обворовывают куриные насесты, вроде. Рыбу? Может рыбу едят…       — Хорошо, — кивает Намджун. — А что ты знаешь о том, как некоторые животные…выделяют свою пару? И Чимину приходится поднапрячься, чтобы вспомнить школьный курс несколько годичной давности. Это же биология пятого? Шестого? А такое вообще проходят в школе?       — Не знаю, — дёргает он плечами раздражённо. — Нюхают там друг…друга. Воспоминание накрывает резко. Глаза распахиваются, с губ срывается тихое «ох», а мозг крутит на повторе чужие слова.       — Ох?       — Он… — Чимин шумно сглатывает, опуская голову и глядя на свои дрожащие руки. — Юнги-хён ночью…он сказал, что я пахну. Я…я подумал, что он ну…знаешь, намекнул на душ и…но он сказал, что я пахну…им. И.       — И?       — Я удивился, если честно, — запинаясь, продолжает младший. — Это же очевидно? Я порой таскаю его шмотки, мы ночуем друг у друга и вообще проводим кучу времени вместе! Но потом…он сказал, что это…то, что я пахну им, что это восхи…тительно.       — А…после? — осторожно уточняет Намджун, касаясь пальцами запястья Банши.       — Мы…целовались? Ну…в смысле, очень долго и…серьёзно. И…не…только. И он…он говорил, что он животное, — глупое хихиканье вырывается само собой. — Нюхал мою шею и говорил это, да. Это было очень странно, но…в конце концов, он Лис, а я Банши, что вообще не странно в нашей жизни, ага?       — Да…       — Так выходит…он обнюхал меня? Как настоящая лиса свою пару?       — Именно, Чимин, — поджимает губы блондин. — И…это нормально, когда Кумихо кусает свою пару, делая её полноправно своей. Делая её почти семьёй. Заявляя права и оберегая от других. Потому как, нередки, само собой, были случаи смешанных пар, и Лисы должны были помечать их, чтобы Кумихо, питающиеся людьми, не могли на них набрасываться. Это как…       — Оберег?       — Не совсем, но…что-то сродни. Как барьер? Если хочешь. Кусая свою пару, выпивая её кровь, Кумихо могли быть спокойны, что только они связаны и никто иной не сунется на их территорию, даже, если будет чертовски голоден. Пробегающий мимо Кумихо просто не заметит тебя, будто ты и не человек вовсе.       — Но Юнги-хён не укусил меня достаточно сильно.       — Потому, что видимо у него хватило мозгов остановиться, — вновь сводит брови к переносице Намджун. — Кусать пару — нормально. Но, только, если это официально твоя пара, давшая своё согласие. Кусать людей просто так — запрещено. Это считается нарушением законов и приравнивается к попытке убийства.       — Хён говорил ещё, что влюбился в меня… — бормочет Чимин, смущаясь вновь.       — Это тоже могло стать причиной, почему он не укусил тебя в порыве…чувств.       — Но, хён, я… — младший резко вскидывает голову, встревоженно глядя на Целителя. — Я бы не был против.       — Это слишком серьёзное решение, Чимин.       — Не серьёзнее, я думаю, чем дрочить друг другу…       — Боже, я не хотел этого слышать, клянусь, — тут же закрывает ладонями уши Намджун, вызывая у Банши лёгкую улыбку уголками губ. — Мне всё было предельно ясно по твоим…следам. Боже, Чимин…       — А чего? Тебе меня смущать можно, а мне?       — Просто…пообещай мне, что ты не сделаешь ничего глупого?       — Например?       — Например, согласишься стать его парой только лишь потому, что боишься потерять его.       — Я думал, это называется любовью и попытками сохранить чувства? Не силён в этом, конечно, но вроде так в отношениях и поступают? Боятся потерять, дорожат, доказывают верность. Там…кольца парные всякие, шмотки, штамп в паспорте?       — Это твои, как и его, первые отношения. Я не хочу, чтобы кто-то из вас пожалел. Или кому-то было больно.       — Но он сказал, что влюблён в меня, — возмущённо сужает глаза Чимин, которому явно перестают нравиться эти разговоры.       — А ты? — приподнимает бровь Намджун. — Ты в него влюблён, Чимин? Или просто…как ты сказал? Привык к тому, что теперь постоянно не один? Это ударило под дых. Больно, заставляя подавиться воздухом, но это…неверие? Больнее было разве что от слов Юнги, когда он просто сказал о Чимине, как о своей Банши. Но сейчас… Намджун говорит это, хотя прекрасно знает…       — На, — сжимая зубы, младший тянет Целителю раскрытую ладонь. — Шамань давай. Смотри, что ты там смотришь. Мне показалось, что это ты был тем, кто намекал на наши отношения, когда ими и не пахло. Но, ох ты? Когда мы, кажется, с хёном начали разбираться во всём, ну пусть и не очень вовремя, ты вдруг включил режим благодетели, сомневающейся? Смотри же, ну! Намджун выдерживает весь напор младшего, не перебивая, и всё же берёт мягко его ладонь в свою.       — Я — не провидица, Чимин. Я Целитель.       — Но ты же чувствовал какую-то там тревогу недавно? Так на, может и чувства мои где-то там!       — Я просто переживаю. За вас обоих, — вздыхает блондин, перебирая чужие пальчики в своих и окутывая их руки лёгким золотым светом, прикрывая глаза.       — А ты не переживай. Мы справимся, — вздёргивает подбородок Чимин, ощущая неожиданно прилив сил и уверенности. Он вдруг чётко осознаёт, что, пусть и не влюблялся ни в кого за восемнадцать лет, но ему не казалось, он не надумал, и это то, что он испытывает к Лису. Влюблённость. К тому же, как оказалось, взаимную. Слово по-прежнему странно оседает на языке, но теперь уже как-то мягко и сладко, как сахарная вата. Тает приятно, обволакивая, заставляет улыбаться при одной только мысли о чужих руках, мягко перебирающих волосы; губах, ласково касающихся лба; льдисто-голубых глазах, смотрящих то с диким огнём, то с непотопляемой нежностью. Пугающе больше не то, что он влюблён, а то, что всё происходит в моменте, когда Юнги вот-вот может потерять родного брата. У Чимина сводит желудок. Он не боится больше, что влюбился в Кумихо, он боится, что любовь эта вся не вовремя. Что не до неё сейчас, подождать бы может недельку-другую? Но тут же вспоминается ночь, тяжёлое дыхание на ухо и острые укусы. Щёки опять заливает румянец. Любовь никогда, кажется, вовремя не приходит. Они с Юнги вот не исключение.       — Лучше бы я был только Целителем, — обрывает его мысли Намджун, выпуская руку. — Частичные силы эмпата, доставшиеся от отца, не всегда так хороши, как хотелось бы.       — О чём это ты, хён?       — Твои мысли…ты мог думать о чём-то не пошлом?       — Я думал о чувствах к Юнги-хёну в целом. Ночь сама как-то вспомнилась… — давит улыбку Банши, дёргая пальцами край футболки, что совсем не закрывала его бёдер, тоже усыпанных засосами и следами зубов. — Но теперь-то ты веришь? Твои плохие шутки стали реальностью. Я думал, ты рад будешь.       — Я буду рад, когда вы проживёте счастливую вечность. Вместе с Чонгуком. Улыбка с лица младшего мгновенно слетает.       — Да…вместе с ним.

* 🌙 *

      Юнги возвращается ближе к ночи. Чимин, утомлённый нервами, ожиданием и выключенным мобильным, засыпает обессиленно под воздействием тёплых рук Намджуна, у того же на коленях, свернувшись на диване в клубок. Однако, на щелчок двери он реагирует также молниеносно, как какой-то домашний кот. И кто из них двоих вообще животное, спрашивается? Намджун, задремавший от сопения младшего, лишь хмыкает сонно, когда тот срывается в коридор, почти сбивая Юнги с ног.       — Птичка, — голос сиплый, севший, словно он орал часами напролёт. Обвивает слабо руками горячее, разморенное недолгим сном тело, и жмёт к себе ближе, утыкаясь носом подставленную шею и вдыхая собственный запах.       — Почему твой телефон был недоступен последние пару часов? — окликает его блондин.       — Потому, что сел, — нехотя отвечает ему Лис, зарываясь пальцами в распущенные серебристые волосы и шепча в самое ухо Чимина. — Эй, я тоже скучал. Он не доставал тебя?       — Нет, хён, всё было хорошо, — Банши лишь крепче сжимает руками шею и плечи старшего, позволяя, хоть и не без труда, подхватить себя на руки и понести обратно в комнату.       — Ты снова ругал его? — Целитель поднимается с дивана, освобождая его для упавших, не расцепляемых, тел, и опирается плечом о дверной косяк, скрещивая руки на груди. — Твой голос…       — Искал долго, — отмахивается Юнги, усаживаясь удобнее и устраивая Чимина у себя в руках, пропуская сквозь пальцы чуть спутанные прядки. — Там, где Провидицы показали, его не оказалось. Он учуял меня и дал дёру. Но потом понял, что я не собираюсь ругаться и выполз.       — Как он? — тихонько спрашивает Банши, не отрываясь от старшего и лишь глубже закапываясь личиком в его шею, от которой, сильнее, чем от даже от одежды, пахло влажным лесом.       — Напуган был безумно, — Лис откидывает голову на спинку дивана. — Сказал, что не сразу понял, как его сорвало. Просто очнулся в момент, а его челюсть на чужом горле. Сказал, что страшно так впервые в жизни стало. Я помню это чувство, — тише добавляет он, а сердце Чимина больно запинается от этого. Но он не рискует поднять голову, вслушиваясь в разговор старших.       — Думаешь ему, как тебе, хватит сил?       — Он, как никак, мой брат. И я верю в него. И, само собой, мы же не будем его бросать. Так что…да. Я надеюсь, что ему хватит сил.       — Юнги? Я могу попросить тебя…       — Конечно. Чимину не нужно даже читать мысли. Он и так понимает, что Намджун позвал Лиса на разговор о них двоих. Нехотя всё же отлепляясь от чужого тела, младший ловит скользящий по носу лёгкий поцелуй сухих губ, и забивается в угол дивана, подтягивая к себе одеяло, на котором не так давно умудрился уснуть. Пока Юнги поднимается, скидывая с себя кожанку, блондин вдруг бросает Чимину слабую улыбку уголком губ прежде, чем скрыться на кухне. Наверное, это должно было как-то подбодрить, поддержать, но Банши лишь хмурится, подбирая ноги ближе к груди и уставляясь задумчиво в стену. Он и без того весь день провёл в мыслях о том, что их с Юнги ждёт дальше, что там с Чонгуком и как начать разговор о том, что между ними. А теперь, когда Целитель позвал старшего на разговор, ясное дело о чём они будут говорить, по спине и вовсе пробегается холодок. А что, если Юнги, как и говорил, спишет это всё на адреналин и страх? Но нет, то, как он ловил Чимина в свои объятия несколько минут назад, как ласково держал в руках, не похоже на то, что он вдруг даст заднюю. Только сомнения всё ещё заставляли ладони холодеть, губы поджиматься, а глаза щипать с непривычки. Чимин уже даже не помнит, как пахнет его собственная постель. Он и впрямь весь пропах Юнги, а Юнги? Пахнет ли он для других кем-то, кто занял его? Пахнет ли он Чимином? И может ли это вообще работать в обе стороны или помечает только Кумихо свою пару? А как же тогда верность… Он вздрагивает от собственных мыслей и тут же осаждает себя. Рано ещё говорить о верности, когда и отношений-то толком нет. Вот кому с Юнги нужно поговорить, а не Намджуну, который что-то слишком тихо бормочет на кухне, что даже идеальный теперь слух Банши разобрать не в силах. Он тянет одеяло к подбородку, вдыхая машинально запах и прикрывая глаза. Они почти три месяца, как неразделимые. И что, если это и впрямь лишь действие того, что никто из них других людей до этого не знал? Чимин точно не знал. Не влюблялся, не смотрел ни на кого даже, не искал ни в ком родственной души или даже друга хотя бы. Жил в себе, для себя, сам по себе. Не интересовался никогда никем и ничем, что связало бы его хоть как-то с обществом. И нет, он мог переговорить с кем-то на переменах, заняться одним проектом. Но дружба? Любовь? Книги и рассказы — вот, что было его любовью. И что сполна заменяло ему всё. Захотелось любви? Окуни в неё героев с головой, создав самый приторный мир влюблённых. Захотелось переживаний? Заставь героев страдать, заплачь сам, пусть плачут те, кто читают. Всё было просто. Слишком просто. А теперь, он сидел в квартире того, кого боялся потерять. Хранил на теле отпечатки чувств того, кто боялся потерять его. И всё стало как-то слишком сложно. Когда хлопает входная дверь, Чимин поднимает глаза, смаргивая пелену подкативших слёз, и смотрит на Юнги, прожигающего его тяжёлым взглядом в ответ.       — Намджун-хён рассказал про укус.       — Намджун сказал, что видел мой укус. Произносят оба. Осекаются одновременно. Брови хмурят одинаково.       — Прости, я не должен был, — мотает головой Юнги, выходя из темноты коридора в комнату и занимая свободный край дивана напротив. — Говорил же, я животное, — ухмыляется невесело.       — Тебе не за что извиняться, хён, — вытягивает руку из-под одеял младший, предлагая её.       — Я едва не пометил тебя, думая…да нихрена я не думал тогда, — машет ладонью Лис и тут же подхватывает ей небольшие пальчики, тянущиеся к нему. — Уверен был, что ты тоже ко мне что-то чувствуешь. А остальное…инстинкты. Прости, птичка.       — Я сказал хёну, что был бы не против, — твёрдо произносит Чимин, замечая, как старший напрягается, переставая играть с его пальцами.       — Ты понятия не имел, о чём говорил. Он мне тоже сказал.       — У нас весь день был на разговоры. И он осведомил меня о том, что эти укусы — не вечны. Их надо обновлять.       — Раз в три месяца. Смотря с какой силой кусать, но…       — Если только ты не планировал исчезнуть после того, как Чонгук станет человеком, — горько усмехается младший, говоря, наконец, о своём главном, пожалуй, страхе и выпутывая руку из чужой, не позволяя коснуться себя вновь. — М?

[Of Mice & Men — My Understandings]

Юнги не выдерживает. Вскакивает с дивана, закидывая замок из собственных пальцев за шею, и начинает мерить шагами небольшую комнату. Чимин молчит. Рассматривает такую породнившуюся уже худощавую фигуру в синих дырявых джинсах и потёртой серой футболке, завязанные в нетугой хвост белоснежные волосы, бледную кожу рук, испещрённую местами едва заметными шрамами. Встречается глазами с взволнованно мерцающими голубыми…и ждёт. Пока Юнги скажет хоть что-то. Готовый, кажется, услышать то, чего боялся. Лис останавливается у окна, приваливаясь к подоконнику бёдрами и хватая из угла пачку сигарет. Закуривает в затянувшейся тишине, мешает воздух спёртый, пропахший лесом и зелёным чаем, с тяжёлым едким дымом. И только после третьей затяжки негромко произносит, словно в затылок Чимину стреляя:       — Планировал. А потом добавляет:       — Когда не знал, кто ты, — пальцы Банши сжимают одеяло с такой силой, что мягкий флис вот-вот затрещит. — Когда не знал, что смогу в тебя влюбиться. Таков был план. Держать тебя рядом, на случай. Приглядывать, помогать по надобности. И ты знал ведь об этом.       — Ты едва ли отходил от меня всё это время, — чуть слышно шепчет Чимин пересохшими губами.       — В том и суть, птичка, — хмыкает Юнги, делая очередную затяжку и выдыхая вместе с дымом: — В мой план не входило ничего из того, что было между нами за три месяца. И сейчас бы выдохнуть, радостно улыбнуться и кинуться к старшему на шею. Но Чимин сидит, не шевелясь и не моргая. Слушает, как Лис курит и понимает, что страх, цепляющий за загривок, так и не отпустил, не ушёл никуда. Становится чуточку легче лишь тогда, когда Юнги, бросая в приоткрытое окно бычок, садится на корточки перед диваном и разворачивает мягкий флисовый кокон, в который завернулся Чимин, к себе.       — Спорю, ты тоже не планировал, что тебе понравится такой засранец, как я, — усмехается старший, выпутывая одеяло из горячих ладошек и беря их в свои. Он смотрит, неотрывно, на разницу и улыбается неосознанно.       — Ты был наглым засранцем, хён, — шепчет Чимин, не в силах повысить голос. — Клишированным таким, как из подростковых киношек.       — А мне тридцатник почти, — прыскает Юнги. — А у тебя даже руки такие же маленькие, как ты.       — Оскорбительно, — морщится младший, пытаясь высвободиться, но Лис дёргает его вперёд, заставляя ухватиться за свои широкие плечи и повалиться всем телом, едва не ударяясь лбами. — Что ты…!       — Я действительно впервые за всю жизнь кем-то, кроме Чонгука, дорожу, — тонкая талия сдавливается крепко. — Ты больше, чем просто моя Банши, малявка.       — Ты нравишься мне, хён, — Чимин наслаждается переливами от льдисто-голубого до глубокого синего в любимых глазах и льнёт ближе, как только может. — Сильно нравишься…       — Это неправильно. Так чертовски неправильно, — лисий нос поддевает чужой и проходится по тёплой щеке прямиком к шее. Юнги вдыхает снова глубоко, до головокружения, и усмехается в покрывшуюся мурашками кожу: — Но, мне так чертовски насрать. С утробным рыком, он стаскивает Чимина с дивана, валя спиной на холодный пол, и замирает сверху, всматриваясь в тёмные глаза, глядящие в ответ с льющимся через край доверием и обожанием.       — Не знаю, где ты успел нагрешить, птичка, — скалится он, склоняясь к приоткрытым губам младшего, — но, раз тебе послали меня… Эта ночь запомнится Чимину лучше прошлой. И не только новыми отметинами на нетронутой коже.

* 🌙 *

[PVRIS — Only Love (acoustic)]

      Однако саму метку ему Юнги ставить отказался. Пока что. И Чимин понимал, как старший прав, но дулся всё равно, как обиженный ребёнок, пару дней. Так, для вида и просто, потому что мог. К подкрадывающемуся сентябрю, между ними не изменилось почти ничего. Кроме, разве что, того, что целовать Юнги стал чаще и внезапнее, не стесняясь даже гостящего Намджуна или недовольно тявкающего Чонгука, крутящегося под ногами. И того, что просыпаются и засыпают они теперь только крепко-накрепко сцепившись, как магниты. И, даже, когда Чимин жаловался на жару, хныкал и посреди ночи откатывался к краю кровати, Лис спросонья находил его талию и подтягивал ближе, утыкаясь носом в покусанный загривок.       — Я замерзаю без тебя, птичка, — бормочет сонный Лис, выдыхая во влажную шею.       — Ты не можешь, хён, не ври, — Чимин прекращает попытки отлепить цепкие руки от своего живота и падает лицом в подушку.       — Это новая приобретённая способность. Тебя нет — я превращаюсь в ледышку.       — Фу.       — Согласен. Было жарко, липко, но безгранично хорошо где-то в сердце. А главное — спокойно. С того дня, как Чонгук сорвался, они стабильно ездили к нему два раза в неделю, оставаясь до глубокой ночи. Правда едва учуяв семейный запах на Чимине, лисёнок сначала рычал и пятился, тряся головой, но Юнги быстро успокоил Банши. Подросток вовсе не был против него. Так странно он выражал свою неприязнь к любви в целом, ссылаясь на то, что теперь он даже с ними нормально гулять не сможет. Мол, сначала в родительском доме он всё детство наблюдал лисьи лобызания, а теперь вот и эти двое. Но, как только «эти двое» хватали его, валя на сочную траву под ярким солнцем и зачёсывали светлую шёрстку, тот лишь высовывал язык, словно домашняя собачонка и сдавался, позволяя ласки. Вообще, Чонгук оказался на редкость ласковым. И, с каждым днём его диеты, с каждым их приездом, он только становился тактильнее и мягче в отношении Чимина, иной раз просто нагло забираясь к тому на колени и засыпая от утомления.       — Наглость у вас — семейное, — ворчит Банши, сдаваясь под тяжестью лисёнка и откидываясь спиной на одеяло, расстеленное в тени.       — Видовое, я бы сказал, — неразборчиво отзывается Юнги, с зажатой во рту сигаретой. Он лениво одевается возле машины, позволяя младшему лицезреть своё голое тело во всей красе. — Лисы почти все такие. Хитрые, наглые…       — Очаровательные, — хихикает Чимин, проходясь пальчиками по шёрстке Чонгука за дёрнувшимся ухом. — Ты не спишь, хитрюга.       — Начинаю сомневаться в том, что хочу видеть его человеком, — смеётся вдруг старший, застёгивая джинсы и подхватывая с сидения футболку.       — Это ещё почему? — вместе с Банши удивляется и лисёнок, подтвердивший свою бодрость и вскинувший морду.       — Делить тебя ещё с ним, — фырчит недовольно Юнги, падая рядом на одеяло и нагло вцепляясь длинными пальцами в загривок брата, оттягивая его с чужих колен. — А, ну, брысь, мелкий. Найдёшь себе потом своего человека. А на моего морду не примащивай. Чимин смеётся звонко, когда злобно рычащий Чонгук обиженно отходит, а старший укладывается головой на освободившиеся бёдра, закрывая глаза, снова затягиваясь и довольно выпуская дым в горячий летний воздух.       — А то ишь, повадился. И, конечно же, он чувствует, как дёргается чужая рука, приманивая лисёнка, как тот семенит по одеялу, а затем укладывается клубочком у другого бока Банши, победно и удовлетворённо фыркая. Но молчит, улыбается и позволяет Чимину прочёсывать пальцами свои белые всклокоченные волосы. В такие моменты, Чимин чувствует, что он на своём месте. Что он, наконец, там, где должен быть.                    Но Вселенной всегда нужен баланс. И, перемежаясь с такими светлыми и тёплыми днями, обязательно наступают и тёмные, будто непроглядные. Когда Чимин снова кричит в ночи, дёргаясь в родных руках. Когда падает коленями на мокрый от дождя асфальт. Или, когда сгибается пополам и блюёт в яркую цветочную клумбу аккурат рядом с раскуроченным трупом. Он привык. Вроде как. Ему казалось. Но это всё ещё било его, пусть и не так сильно. Всё ещё выбивало из колеи, заставляя отходить по пару дней, в которые Юнги, если мог, оставался рядом, или, если работал, обязательно просил приехать Намджуна. Это было тяжело, но это было то, из чего теперь состояла его жизнь. Как и редкие созвоны с родителями, подбадривания и слова поддержки, что он никуда не поступил. Обещания вернуться раньше Рождества. И молчание о том, кто он такой. Чимину так было лучше. Он по-прежнему считал, что лучше будет сказать всё с глазу на глаз. Показать, в конце концов.       — Вывалить на бедных родаков сразу всё, — усмехнулся однажды ночью Юнги. — И то, что ты Банши. И то, что якшаешься с долбанутым Целителем и спишь с тридцатилетним Кумихо.       — И то, что собираюсь связать себя пожизненно с этим самым Кумихо, — напомнил ему тогда же младший.       — И вот, если дадут они своё благословение, тогда я тебе метку и поставлю.       — Невыносимый… И, даже, если его родители всё уже знали, то понимающе молчали, пока молчал их сын. На молчании, казалось, порой держался весь его хрупкий мир.

* 🌙 *

      За отмеченными радостными криками тридцатью днями диеты, плавно потянулись следующие тридцать. А за ними и усиливалось волнение Банши.       — Хён, мне снился первый снег, — встревоженно говорит он, когда они в очередной раз собираются навестить Чонгука.       — Птичка, ну какой снег шестого октября? — закатывает глаза Юнги, беря побледневшее личико младшего в ладони. — У нас ведь не северная даже часть города.       — Ну, пусть не сегодня. Но он ведь выпадет. И как тогда Чонгук будет?       — А как я был всё то время, пока человеком не стал? Или меня не жалко?       — Ты уже человек. Я тебя не знал тогда. А Чонгук…       — Я всерьёз ревную, Чимин, — цокает языком Лис, на что Банши тут же сжимает его запястья, поворачивая голову и целуя открытую ладонь.       — Прости. Но ещё скажи сам не волнуешься?       — Ему уже пятнадцать, он почти шестьдесят дней удачно соблюдает диету, игривый, счастливый и даже шерсть не потемнела. Он справится этой зимой, Чимин. Мы ведь его не бросаем. Помни, что Чонгук пока ещё животное и ему нормально жить в норе.       — Это даже звучит ужасно, — хнычет младший.       — Почему бы тогда не перетащить в город всех жителей леса? А то им там всем в норах хреново.       — Лес — это лес. А это…       — Мой брат. С которым ничего не случится. Идём, Чимин, нас Намджун уже заждался внизу, — вздыхает Юнги, переплетая их пальцы и утягивая на выход. Чимин сдаётся, опуская голову и шаркая следом. Он молча забирается на заднее сидение в машину, сразу скидывает кроссовки и подтягивает к груди ноги, пока Юнги с Намджуном негромко переговариваются, пристёгиваясь. Они впервые едут к Чонгуку поздним вечером, потому что старший всю неделю был занят на работе, но Банши волнует вовсе не это.

[My Chemical Romance — The Light behind Your Eyes]

Ему снился снег. Крупными хлопьями падающий на почерневшую от густой крови поляну, оседающий на тёмно-серой в ночи шкуре, леденящий босые ноги и душу. Он не кричал. Лишь вздрогнул, просыпаясь перед рассветом и тут же бросаясь к стороне постели, на которой мирно спал Юнги. Не стал будить и рассказывать, думая, что это всё лишь его страхи перед надвигающейся зимой. Но, к вечеру, когда старший вернулся с работы, а волнение, давящее на грудину, достигло пика, не сдержался и попытался…не очень вышла попытка. Он и сам не знает, что скажет. Сам не знает, кого видел во сне. Не уверен даже, что это что-то да значит. Но страх не убирает острых когтей с хребта, а холод не ослабевает, кутая в объятиях сердце. Чимину страшно, кажется, без причины. Или же страшно потому, что она всё-таки есть? Лёгкие непривычно сжимаются, будто воздух во мгновение ока кончился. Чимин сопит тяжело носом, впивается пальцами в сидение, уставляясь пустым взглядом в лобовое стекло, но, вместо освещённой фарами лесной дороги, видит лишь очередную череду трупов. И губы размыкаются уже не для того, чтобы поймать порцию воздуха, влетевшего в открытые старшими окна, а чтобы испустить истошный, оглушительный крик, крепко жмуря мутные глаза. Один за другим, под цветными кругами, проносятся синевато-белые лица, окровавленные или бескровные вовсе, распотрошённые или разделённые напополам. Сначала, в суматохе и ужасе, Чимину кажется, что он потерял сознание и ему вновь видится то, что было в начале августа. Но, чем дольше это продолжается, чем дальше по лесу блуждает он мысленно, тем больше замечает. Слетевшая с деревьев листва, устлавшая погребальным ковром прилесок возле поляны, на которой они постоянно встречали Чонгука. Тёплая одежда, а точнее её остатки на трупах и их частях. И всё, чего Чимин хочет — это выбраться из собственной головы, чтобы почувствовать родные горячие руки, а не удушающий холод. Только вот, когда ему, наконец, это удаётся, он совсем не понимает: было кошмаром его видение или то, что разворачивается на глазах на самом деле? Он бьётся в закрытую дверь машины, когда слышит крик Юнги, стоящего неподалёку и сдерживаемого Намджуном. Не разбирает ничего, кроме шумящей в ушах крови и застывшего хрипами голоса. Плюёт на кнопки блокировки, наверняка уверенный, что его закрыли снаружи, и, ведомый страхом и адреналином, ломится сумасшедше в стекло. Проламывая его, кажется, вместе со своим локтем и лучевой костью. Всё, что горит перед глазами: освещённый белым светом фар кричащий не своим голосом Юнги. Всё, что помогает ползти, не замечая осколков, увечащих сквозь одежду тело: вспышки снега на окровавленной серой шкуре. Чимин, как из фильма ужасов, выпадает из разбитого окна машины, всё ещё никем незамеченный. Неизвестно откуда взявшимися силами поднимающий своё тело и бредущий босыми ногами по ледяной земле вперёд. К Юнги. Каким-то людям. И трупам, которые видел.       — Усмири своего дружка, парень! — рявкает кто-то на Намджуна, тщетно пытающегося сдержать орущего Юнги, готового вцепиться в глотки двум неизвестным.       — Простите, он…немного не в порядке…       — Пусти! Пусти меня, я должен забрать его! Лис явно сильнее, выворачивается ужом, но то и дело сгребается длинными руками вновь, в провальных попытках быть оттащенным назад. Чимин так и застывает в тени, скользя потерянным взглядом под ноги незнакомцев, где рядом с оторванной человеческой ногой, небрежно валялся чёрный мешок с выглядывающим оттуда концом серого хвоста. Тошнота вместе с новым криком подступили одновременно, но так и замерли в глотке, заставляя её сжаться. Чимин не знал, что можно задохнуться вот так…       — Кого? Слушай, двигайте отсюда нахрен, и я не стану спрашивать вас о том, что вы, извращенцы, собирались делать почти ночью в чаще леса, где бегают разъярённые волки, — грозно басит мужчина, стоящий ближе к парням.       — Отдай! Отдай мне его! Ты не имеешь права его трогать! Он не виноват! — не успокаивается Юнги, брызгая слюной.       — Клянусь, ещё минута…       — Сэр, — взмаливается Намджун, — простите, но…что здесь произошло? Могу ли я… Чимин резко дёргается в сторону, когда глаза снова застит туман, а слух отключается. Это похоже на сломанный телевизор. Помехи на одном единственном рабочем канале, белый шум, снова дёргающаяся картинка, а потом темнота и тихий скрежет. Шипение. Треск. Сквозь темноту он слышит своё тяжёлое дыхание и удаляющиеся крики. Когда тьма сменяется резкими вспышками, он вновь видит снег на резко вздымающейся светло-серой шкуре. Всё, как в его сне. Только теперь он видит, что животное, кажется, лежит, а снег накрывает поляну, залитую, вероятно, его кровью. Мех испачкан, свален и влажный от тающего на ней природного покрывала. Чимин, кажется, падает на колени. Чимин открывает глаза. И кричит, будучи уже в сознании. Под его руками едва дышащий Чонгук. Он кричит, уверенный, что его услышат и зарывается онемевшими пальцами в мокрый и окровавленный мех, склоняясь над уже даже почти не скулящим лисёнком. Чонгук хрипит едва слышно, жмурит тускло-зелёные глаза и дышит через раз, вздрагивая лишь от чужих прикосновений. Кажется, он и вовсе пытается урчать, учуяв запах семьи. Банши замолкает в тот момент, когда, коснувшись лбом лисьей шеи, слышит тихое фырчание.       — Они тоже здесь, Чонгук-и, — сквозь слёзы удаётся выговорить ему, накрывая своим тельцем чужое. — Они успеют. Просто подожди. Но Чимин даже не уверен, что его услышали. Потому, что он не знает даже, как сам добрёл до Чонгука. Не знает, как так вышло, что он лежит здесь один, раненый неизвестно куда и как серьёзно… Чимин не знает, кажется, ничерта. Месит бездумно пальцами шерсть, стараясь не погружать их глубже, чтобы не дай бог не найти открытые раны и не усугубить ситуацию. Он на какой-то момент перестаёт слышать сердцебиение животного, и позволяет мысль о том, что усугублять, быть может, уже и нечего. Его глаза закрываются, а слух, словно сквозь воду, улавливает глухой стук.       Начинается снег.

* 🌙 *

[Sylvain Millepied — Neverwhere]

      Холод отступает резко, сменяясь удушливым жаром. Чимин всё ещё находится в темноте, но уже чувствует собственное тело. Тяжёлое, слабое, измождённое. Перед глазами старой фотоплёнкой проносятся последние кадры, на которых он выходит на поляну, укрытую ночью и свежей кровью, обхватывает лисью тушу, бесконечно долго кричит и не позволяет оторвать себя от сероватой шкуры, пока всё не уходит во тьму вновь. Он на пробу делает вдох. Это больно, но с каждой попыткой, лёгкие раскрываются сильнее, впуская порции такого желанного и необходимого воздуха. Чимину кажется, будто он погребён под землёй, так давит что-то на грудь, и невозможно сделать полноценный вдох. Но, когда его глаза всё же приоткрываются, затянутые пеленой, он видит стены знакомой комнаты. Своей комнаты. Он, наверное, ещё не в себе. Ведёт медленно рукой вверх, чтобы столкнуть то, что душит сверху, но на грудной клетке ничего кроме двух толстых одеял, в которые он весь, как в кокон. Жмурится до искр и разлепляет глаза вновь, чтобы увидеть свои белые стены и потолок. По вискам не то спросонья, не то от жуткой боли, вгрызающейся в рёбра, катятся горячие слёзы. Чимин хрипло вздыхает с коротким жалобным стоном, глотая горечь. Это всё было сном? Пальцы сводит и выкручивает, словно их сломали и заставили срастаться заново. Всё тело какое-то не его. Но он стаскивает одеяло, сбивая его к поясу, чтобы коснуться дрожащей ладонью своей горячей груди. Голой кожи, чтобы почувствовать, что он жив. Чтобы подушечками найти, оставленные на нём, чужие следы, которые только он знает, как отзываются. Он давит самыми кончиками в подключичную ямку и вздрагивает, пуская по вискам новые слёзы. Кожа едва припухшая, хранящая неясный след нижних зубов его Лиса. А значит, не сон. А значит… Он силится подняться, дёргаясь вперёд и пытаясь опереться на локти, но правая рука не слушается, всё ещё оставаясь лежать вдоль тела, словно привязанная, голову ведёт, заставляя комнату сделать несколько оборотов, а глаза закрываются против воли, когда затылок встречается с подушкой. Чимин стонет от бессилия и продолжает плакать, словно слёзные протоки просто вышли из строя. Он даже не чувствует, что плачет. Вода просто стекает неприятно за уши, мешая видеть хотя бы даже чёртов белый потолок. С кухни, через неплотно прикрытую дверь спальни, раздаётся чуть слышный стук чашки о столешницу.       — Юнги-хён?! — голос противно хрипит и скрежещет, как наждачка по бетонной стене, сжимая мягкие стенки слизистой от боли. Но Чимин кричит ещё пару раз, пока в комнату, наконец, не заходят.       — Эй, Чимин, тише, — обеспокоенно произносит Намджун, тут же опускаясь на постель и беря младшего за руку, что уже схватилась за стену, едва не сгребая висящие фотографии их с Юнги счастливых улыбок.       — Хён? — слово дрожит в спёртом воздухе, разбиваясь о мрачное лицо, которое Чимин сейчас не очень-то и хотел бы видеть.       — Тебе ещё нужно лежать, — сухими и бледными губами выговаривает Целитель, крепче сжимая чужие пальцы и поправляя скинутое одеяло. — Я не…я не смог нормально залечить твои раны. Видимо, на людей как-то иначе действует…       — Хён? Где… От одного только взгляда блондина хочется свернуться в комок и навсегда забыть о том, кто ты есть. Залёгшие тени под мутноватыми глазами, осунувшееся лицо, сухая кожа, будто он неделю был взаперти без воды и света. Будто кто-то умер, а он едва переживает утрату. Чимин вмиг жалеет о своём вопросе, потому что уже не уверен, что хочет услышать ответ.       — Юнги в лесу. Но это звучит не так страшно, как казалось.       — Ему нужно провести обряд захоронения, как следует. Чимину кажется, что он слышит, как останавливается его собственное сердце. Чимину кажется, что через десятки километров, он слышит разбивающееся от боли чужое.       — Нет.       — Тебе нужно поспать, Чимин, — Намджун чуть сильнее сжимает небольшую ладонь в своей, другой рукой осторожно прижимая Банши за здоровое плечо к кровати. — Тебе не стоит вставать, слышишь?       — Нет, хён, я слышал…он же дышал, — глаза застит сильнее. Теперь Чимин чувствует слёзы. Они жгутся болезненно, будто в глазницы тычут раскалёнными иглами, обжигают кожу, непрерывным потоком вырываясь и заливая лицо. Он мечется слабо, пытаясь подняться, но блондину и сил прикладывать почти не нужно, чтобы вернуть его обратно на постель и закутать плотнее в одеяла, не отпуская руки, что вцепилась будто бы намертво.       — Почему, хён? Почему ты не…почему не вылечил? — слова путаются, как и мысли, гоняя раз за разом последние минуты вчерашнего дня.       — Я не умею лечить тех, кто находится при смерти, Чимин. Это приравнивается к воскрешению.       — Но он дышал… — отчаяние не позволяет поверить, долбясь в груди, словно птичка в клетке. Он держит широкую ладонь, словно она единственная сейчас опора в целом мире, и мечтает лишь о том, что вот-вот закроет глаза, а, открыв, увидит перед собой спящее лицо Юнги и всё будет хорошо.       — Он был там недалеко, когда приехала служба спасения. Случайная пуля пробила лёгкое, он истекал кровью уже какое-то время, когда ты нашёл его. Чимин, тебе нужно…       — Юнги-хён…мне нужно к Юнги… Внезапные объятия выбивают последний воздух. Чимин теряется в больших руках, словно кукла приподнятый над постелью и прижатый к груди. Машинально хватается здоровой рукой за кофту на спине блондина и крепко жмурится, чувствуя, как слёзы теперь противно текут к подбородку и западают в уголки губ.       — Я бы усыпил тебя на добрых полдня, будь это во власти моих сил, но я не могу, — шепчет Целитель в пепельную макушку. — Или стёр все воспоминания. Но и этого я не умею. Всё, что я могу сейчас — это просто быть рядом, пока не вернётся Юнги. Прости, Чимин. Но Банши молчит. Хочет сказать, что извиняться Намджуну не за что, что он и быть-то с ним сейчас не обязан, ведь его друг — Юнги, и это он тот, с кем нужно находиться в данную минуту. Но молчит, из последних сил вжимаясь в чужие объятия. Принимает тепло, которое ему отдают, и думает лишь о том, как теперь они будут жить дальше? Как теперь смотреть друг другу в глаза? Как быть счастливыми вновь, когда счастье буквально осталось за чертой вчерашнего вечера, кажется, навсегда позабытое для них?       — Это моя вина, — выдаёт всё же дрожащими губами.       — Что ты такое несёшь, Чимин? Здесь нет ничьей вины…       — Мне приснилось это, — он не находит в себе смелости оторваться от блондина и поднять взгляд, продолжая бормотать. — Я должен был разбудить Юнги-хёна ещё на рассвете. Рассказать всё и заставить поехать к…к Чонгуку ещё утром. Мы бы…мы бы забрали его сюда, пусть хён и был против. Я должен был…       — Чимин…       — Он нашёл меня только ради того, чтобы…а я подвёл…я должен был его спасти… Намджун, придерживая младшего за плечи, отстраняет его всё-таки от себя, заставляя посмотреть прямо в глаза, и твёрдо произносит:       — Он нашёл тебя, чтобы первым узнать, когда погибнет Чонгук, чтобы провести обряд. Ты сделал всё, что должен был. Иногда, что-то должно случаться так, как должно, идя своим чередом. Даже, если это что-то настолько ужасное, как чья-то смерть. Бывают абсолютно неизбежные вещи.       — Но мы могли…       — Мы не могли, Чимин. Пожалуйста, не вини себя. Мне не хватит сил убеждать вас обоих в том, что вы не виновны в случившемся. И Чимин замолкает. Нет смысла говорить о своей вине вслух. Это уже ничего не изменит. Но молчать, чтобы создать видимость покоя для Намджуна — это то, что он может сделать. То, что он должен сделать. Потому он молчит и кивает, позволяя уложить себя обратно в постель, закутать в одеяла и коснуться сухими губами горячего лба.       — Попробуй уснуть. Я буду здесь, пока он не вернётся, — Целитель поднимается, в последний раз сдавливая ладонь младшего в утишающем жесте.       — Он точно вернётся?       — Ты — всё, что у него осталось. И эти слова совсем не сладкой патокой ложатся на сердце, взрезая его, на самом деле, словно кинжалом.

* 🌙 *

      Проходит три полных дня с заметающим улицы октябрьским снегом. Три дня без Юнги. Намджун скрипя сердцем решает оставить Чимина на полчаса одного, так как в холодильнике кончаются продукты, и уходит в магазин, кажется, раз шесть переспрашивая, справится ли младший один. Что вообще может случиться за чёртовых полчаса? Внезапная осенняя вьюга вряд ли будет настолько сильной, чтобы выбить окна, а топиться в тарелке с хлопьями, Чимин пока не надумал.

[Blessthefall, Lights — Open Water]

Конечно, всё ещё слабый из-за потрясения, лёгкой простуды и полученных травм, он медленно передвигался по квартире, но ему становилось лучше. Физически, не морально, само собой. Сломанная в нескольких местах правая рука, хоть и была частично исправлена Целителем, но так до конца и не срослась, запакованная теперь в плотную шину и непривычно висящая под грудью, до полного заживления. Это значительно затрудняло повседневную рутину, но левой рукой оказалось управлять не сложнее. Особенно, когда другого выхода нет. Порезы из-за стекла машины, самые глубокие, прорвавшие одежду, каждые четыре часа обрабатывались и перебинтовывались самим Намджуном, как и лекарства по расписанию, как и супы, что он неумело, но готовил. За всего каких-то три дня, Чимин успел подумать дважды, что находится в обычной больнице, и один, что в психушке (и белые стены квартиры этому отлично способствовали), когда в очередной раз проснулся от кошмара, но уже не кричал. Он вообще за прошедшие три дня почти не говорил без надобности. Все слова казались бессмысленными и лишними, а тишина позволяла мыслям нестись, как горной реке — свободно и беспрепятственно. В тишине можно было обвинять себя в гибели Чонгука сколько влезет. Всё равно никто не станет убеждать тебя, что это не так, ведь не услышит. За представленные ему полчаса свободы, Чимин, сидевший до этого на кухне, решает перебраться в зал и закутаться в одеяло Юнги, что стащил из его квартиры, включив очередную безобразную передачу. Без звука, с просто яркой пляшущей картинкой какого-то глупого шоу. Одного из тех, что они с Юнги смотрели, когда только привыкали друг к другу. Когда всё ещё было хорошо. Когда после просмотра пары выпусков, они ехали к Чонгуку… Звук ключа, медленно входящего в замок, не отвлекает Чимина, бесцветным взглядом уставившегося в экран. Он не считал минуты, утопая в тишине и своих мыслях, не ждал, вообще-то, возвращения Намджуна как что-то необходимое, а потому, когда открылась и закрылась с тихим хлопком дверь, он тоже не обернулся. Пока до него не донеслось едва слышное:       — Эй, птичка..? А внутри что-то окончательно не оборвалось. Он срывается с места так быстро, как только может, путаясь в дурацком одеяле и едва не встречаясь носом с полом, но налетает на Юнги, врезаясь в него всем телом, не щадя сломанную руку, зажатую теперь между ними. Цепляется здоровой рукой за широкие плечи, желая отдать всё тепло, что у него есть, и не сдерживает новых слёз, тяжёлым комком подступивших к горлу от облегчения и боли одновременно. Рыдает в голос, вместо того, чтобы говорить, и поверить не может, что наконец, касается, обнимает, дышит одним воздухом. Старший так привычно обхватывает его одной рукой за тонкую талию, спрятанную под одной из его же чёрных толстовок, а вторую запускает в серебристые волосы на затылке, тычась ледяным носом в шею и с болезненной улыбкой говоря:       — Ты всё ещё пахнешь, птичка. Всё ещё пахнешь моей семьёй. Чимин ненадолго отстраняется, но только для того, чтобы сразу же прижать их лбы друг к другу и прошептать задушено:       — И всегда буду. Чимин никогда не жаловался на свою прежнюю жизнь. И на нынешнюю, какой бы тяжёлой она не была, не станет тоже. Снег в этот день, наконец, прекращается.              

If this love is just a dream, don't wake me up. It's hard enough to face the world alone.

You're the one, I've waited for, I knew it all along. You're the one, I'm fighting for, I knew it all along.