so don’t come looking for me. I’ve got no joy to lend

15 июля Госпожа Донна в последнее время регулярно посещает сады. Она никогда не выходила из своей комнаты, не говоря уже о доме. По крайней мере, до этих пор. Я подозреваю, что мать Миранда играет с доверием Донны. Бедная девушка. Она остается изолированной. По-прежнему привязана к своей кукле и той, похоже, комфортно проводить время с мамой. Но я надеюсь, что грядут перемены. На днях она мне улыбнулась. Редкое зрелище, как будто она снова была ребенком со своими родителями.

***

Донне нравились сады . Много лет она лишала себя свежего воздуха, белых роз, лилий и тех странных желтых цветов, которые так любила мама. Йозеф всегда был таким милосердным в их саду. Он, не подозревая этого, утешал Донну. То, как он ухаживал за садами все годы: до ее рождения, когда мама и папа... Мать Миранда редко бывала дома, поэтому Донна собирала для нее розы, когда намеревалась ее увидеть. Подарок. Матерь улыбалась, ласкала правый бок Донны, шрам, расчесывала ее волосы, как это делала мама. Но это уже никогда не будет так, как раньше. Донна знала правду, она знала, что отрицает это так же сильно, как и она. Ничто не могло вернуть ее маму и папу. Мама не лепила для нее безделушки и кукол, не пела ей перед сном, не заплетала волосы, не готовила угощения и не делала свой любимый суп холодными ночами. Даже Клаудию нельзя было вернуть. Все, что было у Донны - это память, и даже память не была безошибочной. Клаудиа. У Донны не было возможности спросить маму, что случилось с ее старшей сестрой. Девять лет как ее забрала смерть. Донна родилась вскоре после смерти девочки. Трагедия. Фамилия Беневьенто в вечном сне потерь и горя. Донна чуть не убила маму при родах. И шрам… Бледные пальцы скользили по правой стороне ее лица, когда она смотрела на туалетный столик, единственный в доме после смерти ее родителей. И скоро это будет последнее тщеславие, ее рука покраснела от ее собственной крови, стекло разбилось. — Госпожа Донна. Я вижу, вы снова встретились с матушкой Мирандой? - мягко спросил Йозеф с той мягкой улыбкой на лице. Она молча кивнула, ее губы растянулись в крохотной улыбке. Йозеф проводил свои дни, ухаживая за садом, подобно ей с ее куклами, с Энджи. Она полагала, что горе странным образом влияет на людей. — Погода сегодня прекрасная. Тебе не кажется, Энджи? - кукла только смотрела. Безжизненность в глазах. Они обе сидели на крыльце, наблюдая, как Йозеф занимается своей работой, напевая себе под нос. Донна внимательно наблюдала за ним, заметив в нем ту же боль. Он очень скучал по жене. Как если бы она посмотрела в зеркало и увидела ее бледное лицо и вечно каменное выражение. Иметь силу воскресить кого-то из мертвых, остановить боль, снова быть с ними... Спустя всего месяц после смерти родителей, мать Миранда начала приглашать Донну к себе в дом. Донна боялась ее, когда была маленькой девочкой. Боялась других детей матери, например, леди Димитреску. Хотя все жители, не исключая ее самой, не зря устали от Хозяйки Замка и ее дочерей. Однако мать Миранда была близка с мамой и папой, так почему бы ей не доверять этой женщине? Набожный вождь деревни. Она хранила их. Да, за эту защиту были принесены жертвы. Она часто брала с собой детей. Иногда взрослых. Женщин и мужчин. Большинство никогда не вернется, но со временем это станет лишь мыслью отмахнувшейся. Невежество было постоянным в деревне. Те, кто сомневался в Матери, тоже исчезли бы. Лучше было без вопросов следовать. В абсолютной тишине. Донна могла это сделать, она делала это большую часть своей жизни. Да, лучше было забыть. Даже агония... лекарства, кровь, дни сна, которые она не могла контролировать, боль в ее голове и теле. То, как увеличивался ее шрам, исчез правый глаз, как она кричала в уединении своего дома. Так громко, что это было неестественно, разбились вазы и фарфоровые безделушки. Монстр. Некрасиво. Что бы сказали мама и папа, если бы увидели ее такой… — Никто никогда не сможет меня полюбить, - плакала Донна, всхлипывая перед Энджи, положив голову на колени куклы, когда она почувствовала присутствие. Мягкую руку, причесывающую ее волосы. Донна подняла глаза и нашла когда-то безжизненные глаза, наполненные духом, и заплакала от радости. Энджи говорит с ней. Детский голос. Она была игривой, и Донна брала ее с собой куда угодно. Показала Йозефу, хотя он, казалось, не понял этой новой силы в ее руках. Жизнь продолжала расти в кукле, которую когда-то сделал ей папа. Она могла передвигаться по дому без помощи Донны. Они пели вместе, пока Донна шила одеяла и платья на маминой машине. Энджи была одинока, Донна была подружкой для нее. Пальцы голые, уколотые иглами, она работала днем ​​и ночью. Сон редко преследовал ее, нежели как раньше. Она уделяла больше времени своим кукольным друзьям. Энджи следовала за ней в сад, где они выращивали собственные саженцы, или они целый день смотрели фильмы в кабинете. Одним из их фаворитов был «Леопард». Актриса фильма вдохновила имя для сестры, как однажды сказал ей папа. Она задавалась вопросом, не было ли и ее имя из фильма. Не то чтобы у нее была возможность спросить.Больше нет. Собирая эти странные желтые цветы, Донна увидела в видении своих родителей. Кратко и размыто, но бесспорно. — Мои силы растут, Энджи, я могу заставить вещи казаться! — Цветочки, миленькие, желтые. Воспользуйся ими, и ты снова увидишь свою семью. Помоги Йозефу снова увидеть его жену, - хихикнула Энджи, сидя на коленях. Так и поступила Донна. Испытание своего новообретенного дара. И изумленный чудом, Йозеф со слезами на глазах рассказал ей о том, как однажды утром он увидел свою жену у могилы Клаудии. Энджи была права, желтые цветы, Донна каким-то образом была связана с ними. Чтобы вернуть тех, кто ушел. Цель. Красота в этом уродстве, в котором она чувствовала себя пойманной в ловушку. Чего она не хотела и никогда бы не пожелала, так это убить Йозефа. Энджи засмеялась. Лужа крови его тела в доме, над которым он с такой любовью работал всю свою жизнь. И это была ее вина. Ее извращенный разум. Ее извращенные силы. Она могла дать не жизнь, а смерть. И все же теперь Йозеф может быть со своей женой. Она была смертью. После этого дня на Донне были только траурные одежды: черное платье ее мамы и черная вуаль. Лицо окутано тканью. Она не улыбалась. Ее целью были воспоминания, сны и пыльца этих симпатичных желтых цветочков. Четыре дома деревни, потомки четырех королей. Донне было двадцать, когда она встретила остальных трех лордов. Мать Миранда считала, что пора ей надеть мантию. Она стояла рядом с матерью. Ее силы выросли. Леди Димитреску все еще пугала ее. Нечеловеческая красота, ни шрама, ни следа возраста. Фарфоровая кожа и губы красные, как кровь, которую она пила. Идеальна как кукла. Она почувствовала жалость к Моро, поняла, что ей хочется спрятаться. Однако она не хотела этого говорить, признавать и поэтому молчала рядом с матерью. В каком-то смысле голос Энджи был ее голосом, хотя она не имела особого контроля над тем, что было сказано. Донна часто задавалась вопросом, была ли Энджи чем-то глубоким в ее разуме или совершенно другим существом… Возможно, это была Клаудия, или то, что она представляла в глубине души, какой была бы ее сестра. Веселая молодая девушка. Ушедшая слишком рано. Гейзенберг… Донна не знала, что о нем думать. Он был наглым и уверенным. Мощным. Другие, возможно, не хотели этого признавать, но он был самым могущественным из них. Мать очень благосклонно относилась к нему, хотя Донна ему не завидовала. Не за это. Определенно не за это. Его голос был красивым, даже когда его слова таковыми не были. Она была рада, что ее окутывала черная ткань. Покрасневшие красные щеки держались в секрете, он не обращал на нее внимания. Он был красив, со своими шрамами, но не похож на нее. Уродлива... Он никогда бы не посмотрел на кого-то вроде нее. Половина ее души хотела заговорить, отдать голос только ему. Он во многом не отличался от нее, он держался на заводе своей семьи, как она в своем семейном поместье. И подобно тому, как Сальваторе экспериментировал, а Альсина варила свои вина, Карл создавал творения из металла. Создание жизни, рождение существ прочных и настоящих. Донна могла оживить кукол, а он мог оживить людей. Она хотела навестить его, понять его разум, все это, но страх удерживал ее дома. Боялась того, что он скажет. Она знала, что он считал ее странной, слабой… Подслушала его разговоры. И ему определенно не нравилась Энджи. Он отвергал все, что было ею. Он громкий и сильный, стойкий. Она, тихая и хрупкая, так легко покачивалась. Она не осмелилась бы сделать половину того, что сделал он, спорить с леди Димитреску, даже с матерью. У него было мужество, возможно, она все-таки ему завидовала. — Как тебя зовут, кукольница? Это был первый раз, когда она осталась одна с последним лордом дома Гейзенбергов. Мать созвала собрание, хотя она ничего из этого не слушала, а сидела в безмолвном сне. Желая родителей больше, чем когда-либо. Ей казалось, что она возвращается в тот день, когда они умерли. Ей даже не удалось попрощаться с их холодными телами. И снова она знала правду, которую отрицала. Что бы с ними ни случилось, это делала мать. Это была все она. Она хотела заговорить, но не могла, она не могла заставить себя, возможно, паразит, который Мать вложила в ее голову, имел над ней больше контроля, чем она думала. Она все равно сложится перед этой женщиной, так какое тогда это имеет значение... — Ты глухая или немая? Или, может быть, оба? - Гейзенбергу было неудобно в ее присутствии. Она могла почувствовать это по тому, как его голос разнесся по комнате. Властно суровый, как твердая земля, пытающийся скрыть свои трещины и изломы. Говори… — Для тебя - госпожа Донна, - огрызнулась Энджи. Донна была благодарна за вмешательство. Энджи боялась Гейзенберга, но все же заступалась за Донну. Гейзенберг фыркнул, засовывая сигару в красивые зубы. Глаза закрыты, опять же, как ее лицо под черным туманом. Темное стекло кружит над тем, что казалось пламенем на ее теле. — Донна. Но все же, можешь говорить? Или эта жуткая кукла-задница говорит за тебя?  Энджи дернулась на коленях у Донны, в равной степени злая и испуганная, Донна ощущала ее чувства, как будто они были ее собственными. Руки дрожат. Донна кивнула. Да, я могу говорить. — Но ты решила не делать этого? Хорошо, - равнодушно сказал он, откидываясь на сиденье и отрывая от нее взгляд. Когда он это сделал, с ее губ сорвался вздох, но он не подавал никаких признаков того, что слышит его.  — Я полагаю ... Я предпочитаю тебя, нежели ведьму и идиотского человека-рыбу. Не называй их так, как она хотела сказать, не будь таким жестоким… Но Энджи, несмотря ни на что, сказала, маниакально хихикая: — Человек-рыба! Мне это нравится. Вонючий рыба-человек без друзей ... кроме Донны. Гейзенберг еще раз взглянул на нее, и быстро пропустил взгляд. Она склонила голову в каком-то подчинении. Иногда она навещала водохранилище, навещала Сальваторе на его мельнице. Приносила цветы и фильмы. У них был одинаковый вкус к романтическим историям. Взамен он делился книгами.  — Осмелься назвать так высокую даму ей в лицо. Она бы раздавила тебя, идиот, - Энджи ерзала в предвкушении, смеясь хохотом, который явно раздражал Гейзенберга. — Ага-ага. Не забывай, кукла, я могу превратить тебя только в частицу, - он с угрозой оскалил зубы и грубо улыбнулся. Донна не сомневалась, что он использует молоток, который держал рядом, на Энджи, и поэтому положила бледную руку на плечо куклы. Не надо. Она умоляла. Он снова посмотрел на ее похожую на тень фигуру, сидящую так вежливо на стуле, на котором она всегда сидела, с прямой спиной и сложенными вместе ногами. Опять дискомфорт в его теле. Знал ли он вообще, что она могла сделать? Нечего было бояться… Не то чтобы она имела над ним власть. Не там, где они были. — Глупый мужчина. Она отправит тебя в кошмар, прежде чем ты тронешь куклу пальцем. Это была леди Димитреску, высокого роста и для нее, и для Гейзенберга, которая продолжала сидеть. Она была такой высокой, элегантной и красивой. Красные губы в тонкой улыбке, высказывающие неприязнь к мужчине, с которым она говорила. Они никогда не ладили. — Кошмары, а, в этом твоя сила? А то я подумал, что ты просто еще одна из жутких маленьких вассалов Миранды. Нет… Не совсем так. Она хотела ответить, но вместо этого за нее говорила леди Димитреску. — Неужели ты такой глупый? Госпожу Беневьенто нельзя недооценивать, верно, дорогая? - Леди Димитреску махнула ей красивыми и утонченными руками в перчатках, — Она бы заставила тебя дрожать от страха, если бы она того пожелала. Глупый человек. Они начали ссориться, время от времени вмешивалась Энджи, но Донна не хотела слушать. Вместо этого она представляла себе дом. Тепло и уединение. Возможно, сидя в своей спальне, читая книгу из кабинета или ту, которую ей недавно подарил Сальваторе. Современный Прометей или что-то в этом роде. Он вернулся на свою мельницу, ей хотелось, чтобы он остался. Он никогда этого не делал. Он всегда уходил первым, когда мама приказывала им встретиться. Это была не семья... Никто из них никогда не узнает, слезы текут по ее лицу, человеческая половина, бледная и гладкая, смешанная с печалью, пальцы сжаты на коленях. Безмолвная и сломанная. Она вернется домой, будет бродить по садам, как дух, остаток великой семьи Беневьенто. Она будет идти по лестнице мимо этого идеального лица на той картине, которую подарила ей жена Йозефа.

Прошло. Все ушли.

***

— Донна! Донна! Смотри! Письмо от высокой дамы! - мелкие шаги Энджи эхом раздавались внизу, возбужденные, Донна находила это милым. Согревало ее кожу, снимало тяжесть с груди. — Дай мне посмотреть, маленькая Энджи, - Донна перестала резать креповый шелк, купленный у Герцога несколько дней назад. Мягкая ткань идеально подходит для кукольного платья.  — Это, должно быть, важно, - прошептала Донна, когда Энджи прыгнула к ней на колени. Письмо было извлечено из конверта; воск сломан...Энджи . — Она устраивает чаепитие. Мы должны идти! Этот большой замок, представь, каким красивым он должен быть. Мы были бы как принцессы. Ты могла бы сшить платье... — Я не уверена… я… - Энджи так хотелось пойти, Донна не хотела бы разочаровывать ее, но мысль о том, чтобы уйти из дома и отправиться так далеко, через деревню… будет ли там Моро? Скорее всего, нет. Его отсутствие оставило бы дыру в ее животе. И быть окруженной всей этой красотой. — Давай, Донна. Ты красивая, - возразила Энджи, - Нам не нужно задерживаться надолго, чтобы просто взглянуть, - маленькая кукла отчаялась в руках Донны. Донна сдалась. — Просто взгляни. Герцог проезжал мимо дома Беневьенто в своей карете - как никогда удобно - в день собрания в замке Димитреску.  — Леди Беневьенто… Энджи. Садитесь, я отвезу вас куда пожелаете. Она не это имела ввиду, однако колебалась от предложения. Герцог улыбнулся ей и Энджи на руках, как маленькому ребенку.  — Это не помешает мне. Я возглавлял их, несмотря ни на что, ты не доставишь мне проблем. Пожалуйста, дорогая. Я настаиваю. Путешествие в Замок было мирным. Энджи и Герцог поговорили, и на этот раз Энджи вела себя хорошо. Купец неплохо ладил с куклой. Жители села занимались своими повседневными делами. Они часто заглядывали в карету, чтобы увидеть саму леди Беневьенто. Это был страх, страх смертного перед Богом или, возможно, ребенком Богини. Она хотела сказать им, что они не должны бояться ее, что она такая же смертная, как и они… другая, но смертная, и она не несет никакого вреда. Это не имело значения. Через время, когда они прибыли в замок, они заметили надвигающийся, устрашающий и красивый, легкий снегопад из все еще переходящей зимы в весну, окутывающий крыши. Слуги госпожи Димитреску летают над ним, как вороны… Неудивительно, что жители деревни боялись такого места. — Не томитесь, леди Беневьенто. Вам понравится. Я буду здесь какое-то время, если вы захотите вернуться домой. Донна кивнула, пряча за вуалью малейшую улыбку. Она не знала, как, но он заметил, нежно посмеиваясь. — Я хочу увидеть! Я хочу увидеть! - пискнула Энджи, выпрыгивая из рук Донны на землю, — Посмотри на это, такой большой и роскошный! Двери замка открылись для них, как будто сама постройка почувствовала их присутствие, но нет, двери были перемещены не по собственной воле… Это были две молодые девушки, слуги Димитреску. Энджи, не задумываясь, пробежала мимо них, напугав девушек. Донна хотела их успокоить, но передумала. — Кассандра, посмотри! Это ходячая кукла! - раздался голос молодой женщины из глубины замка. Смех и каблуки о плитку разносились сквозь стены. Донна была слишком увлечена искусством оформления залов. Аркады, сверкающие драгоценности и люстры. Массивные произведения искусства нимфоподобных женщин. Цветы в замысловатых вазах.  — Красиво… - прошептала Донна так тихо, что не заметила, что говорит. — Как тебя зовут, милая куколка? - блондинка ворковала Энджи. Ее окружали три женщины в черных платьях. — Энджи Беневьенто. Это Донна, вон там, она застенчивая, она мало говорит, а я говорю! Они хихикали вместе с ней, блондинка улыбалась Донне зубами, нюхала воздух и намеренно медленно махала рукой… И тут Донна узнала кровь, размазанную по ее рту. Девичья кровь... Слуги, которые впустили ее и Энджи, опустив головы, вошли куда-то в замок, не издавая ни звука, не обращая внимания. Дрожь пробежала по ее спине, но на языке оставалась тишина. — Ты милая малышка, не так ли? Энджи обожала нежность, хихиканье и танцы дочерей Димитреску. — Мы должны оставить ее. — Девушки, - громкий и знакомый голос раздался с лестницы. Леди Димитреску, — Я вижу, вы познакомились с семьей Беневьенто. Я очень рада, что вы смогли это сделать. Хозяйка замка кивнула.  — Пойдем, моя дорогая. Давайте выпьем чаю. Я хочу поговорить о чем-то чрезвычайно важном, - дама широко улыбнулась, положив руку на бедро, а другая держала чашу, красная капля стекала по краю. — Я слышала о тебе замечательные вещи, Донна. Ремесленница, редкая и одаренная, как ваш великий предок Беренгарио, - сказала леди Димитреску, наливая, к счастью, обычный чай в причудливую чайную кружку Донны. Ей хотелось спросить леди Димитреску, откуда взялся такой прекрасный фарфор. — Я знаю, что ты не просто кукловод, но и швея. Не менее опытная швея. Донна медленно пила горячий чай из-под вуали. Димитреску украдкой наблюдал за ней, возможно, пытаясь увидеть ее лицо, но Донна быстро предотвратила это, и разочарование пронзило чудесное лицо женщины.  — Ну, я и подумала, кто лучше тебя подойдет для моей заявки. В последнее время мне нравится красный цвет, и я обнаружила, что у меня нет платьев этого цвета. Ужасно, правда... Донна отчаянно кивнула. Возможность поработать над платьем для леди Димитреску, прекрасная возможность произвести впечатление на нее и матерь. Мать будет рада хоть раз увидеть, как ее дети ладят. Это может означать меньше посещений… меньше встреч. Леди Димитреску ухмыльнулась, красные губы от уха до уха.  — Что ж, тогда я заплачу тебе монетой. Половина сейчас, а другая, когда ты принесешь мне платье, и я буду довольна готовым изделием. Я пришлю свои размеры и предпочтительный дизайн в ближайшие несколько дней. Донна должна была возразить против платежа, но улыбка на лице леди Димитреску исчезла и сменилась хмурым взглядом, золотые глаза мерцали позади Донны. — Кто впустил этого кретина в мой замок! - Димитреску немедленно встал со своего места, возвышаясь над большим столом. Донна быстро обернулась к источнику сего недовольства. Лорд Гейзенберг. — Моим слугам было совершенно ясно сказано не пускать внутрь никого, кроме Донны и матери Миранды. Если я узнаю, что ты тронул своим грязным пальцем моих.. — О, заткни свою дыру. Мать Миранда прислала меня вместо себя, - у Гейзенберга была улыбка человека, который только что завоевал мир, но грязный и неухоженный по сравнению с чайной. Донне это было почти приятно… Она чувствовала себя менее одинокой, менее странной. — Мать Миранда не придет? - Недовольство было выражено в ее лице и голосе. Гейзенберг усмехнулся, проводя пальцами в перчатках по столу и безделушкам, не подозревая или не заботясь о растущей ярости леди Димитреску. — Что такое? Вы думали, ей не плевать на ваши маленькие чаепития? Тебе нужна проверка на реальность, но я полагаю, что жизнь в таком большом замке может ввести любого в заблуждение... — Не показывай мне свою детскую зависть, Гейзенберг. Почему ты на самом деле здесь? Это должно быть срочно, раз мама готова так быстро пожертвовать тобой? - она ухмыльнулась, хотя под жестоким сарказмом было предательство, если не грусть. Донна подумала, каково это - так сильно хотеть внимания матери. Сальваторе был очень похож на Хозяйку замка. Это было жалко. Донна давно научилась не хотеть от матери большего, чем было разумно. В ее душе было достаточно горя. Достаточно отказа. — Хм, на самом деле без срочности. Я здесь для развлечения. О, Донна, я тебя не заметил. Ты такая тихая, как мышь. Такая непримечательная, - бессердечно улыбнулся он. Он хотел причинить ей боль, а она не понимала… Только сидела в тишине, как и ожидалось, быстро отворачиваясь от него. Он усмехнулся про себя, садясь напротив нее. Чувствует себя как дома, с сигарой во рту. — Извини меня, Донна, я должна привести своих дочерей, чтобы они выгнали этого человека из моего замка. И снова она сидела наедине с наглым мужчиной. Откинувшись на сиденье, он стукнул грязными ботинками о чистый стол. — Я бы спросил, почему ты здесь, но тогда я мог бы также спросить об этом стену. Тогда спроси у стены. Донна так хотела отомстить. Однако она редко делала то, что хотела, и вместо этого сидела в привычной тишине. Наблюдение за ним заставило бы его корчиться и ерзать больше, чем если бы она говорила. Она все еще его смущала. И части ее это начинало нравиться. После того, как он на мгновение уклонился от ее скрытого лица, он посмотрел в ответ. Выдыхая дым, седой, как его волосы, закрученные вокруг его лица. — В чем твоя проблема? Ты с ног до головы покрыта траурной одеждой. Ты не говоришь. А еще эта уродливая кукла-психопат, которую ты везде носишь с собой. Она не подарок, я бы мог от нее избавиться. Может, поэтому ты такая тихая. В заложниках у марионетки. Заткнись. Заткнись. Заткнись. — Я слышал слухи, что ты всегда была немного странной. Спряталась в том сыром доме. Ты деформирована, как Моро? Поэтому ты прячешь лицо? Бледные пальцы и черные ногти, вбитые в дерево стола, скрылись от его взгляда. В конце концов он замолчал после попытки вызвать какую-то реакцию. Какой бы реакции он ни хотел от нее. — Ты не веселая, кукольница. Когда эта ведьма вернется? Она умеет подшучивать над высокомерными задницами... — Пожалуйста! Нет! Я не знала, Леди Кассандра! Он сказал, что его пригласила леди Димитреску! - Визг, ор и топот ног донеслись до нижних этажей замка. И Донна, и Гейзенберг посмотрели в сторону криков и смеха. Смех дочерей Димитреску и Энджи... — Ой, моя честная ошибка, - он просто рассмеялся. Сердце Донны колотилось, и она подумала, что это одна из молодых девушек, которые впустили ее и Энджи. Невинность и недовольство тем, что должно было произойти. Не надо. Не надо- Донна встала со своего места, удивив и Гейзенберга, и себя. — Что ты делаешь, кукольница? С этой девушкой покончено, почему это должно тебя волновать? - Донна проигнорировала его бессвязную болтовню и пошла к погоне, закрывая за собой дверь чайной комнаты, странное выражение на незаслуженно красивом лице мужчины. Энджи. Стоп. Энджи, подойди ко мне. Донна шептала в уме снова и снова. С тех пор, как Сальваторе помог ей имплантировать Каду в куклы, она смогла повлиять на их поведение. Однако с Энджи было труднее. Нет ответа. Только резкие крики, крики боли. Донна шла быстрее, через холлы и двери, которые были открыты, окровавленные отпечатки ладоней на стенах. Никто не заслуживал такой смерти... Следом за погоней, крики на привязи, и смех прекратился. Ей хотелось забыть то, что она слышала, и полностью покинуть замок, но прерывистое дыхание, запах крови и смерти привели Донну в одну из комнат. И там, в темном углу, была окружена собственной кровью молодая слуга. Еще не мертва, но без надежды на спасение. Грудь Донны прогнулась. Агония. Умирающие глаза девушки загорелись страхом, спящие руки пытались двинуться, бороться. Даже в таком состоянии оставалось мужество сражаться. Донна могла бы уйти. Могла бы оставить ее в покое, избавить ее от созерцания того, что может быть настолько близко к смерти, насколько это возможно в этой жизни. Но что-то в ней, в ее прежнем «я», не позволяло этой слуге встретить подобную судьбу. — Это… все в порядке. Я здесь не для того, чтобы сделать тебе больно, - мягко сказала Донна, тряся руками и поправляя вуаль в сторону, чтобы открыть левую половину своего лица. Глаза девушки смягчились, ее слабая грудь замедлилась от прерывистых вдохов и выдохов хрипящего дыхания. Донна встала на колени до уровня девушки, осторожно положив руку на голову слуги, проводя бледными пальцами по ее кудрявым каштановым волосам. Как мама, успокаивающая от кошмара. La notte s'avvicina La fiamma traballa La mucca è nella stalla , - тихо запела Донна. Мама пела ей ту же колыбельную в детстве. Глаза девушки трепетали, открывались и закрывались. Все еще так боится умереть. Ognuno ha il suo bambino Ognuno ha la sua mamma Кожа девушки становилась все холоднее и холоднее, и ее борьба была окончена. Слезы текли по щеке Донны, когда молодая девушка в конце концов умерла. — И все ложатся спать… Скрип дерева заставил Донну спрыгнуть с того места, где она преклонила колени, вуаль снова упала на ее лицо, когда она повернулась к причине невежества, и там стоял, на этот раз застывший и тихий, Гейзенберг. Карие глаза открылись Донне; разжал руки по бокам. Лицо нечитаемое. Он не говорил, но она знала, что он слышал ее голос, сколько времени, она не знала. Он видел ее лицо? Паника охватила ее кости, но он ушел прежде, чем она успела сбежать.

***

Донна вышила узор на темно-красную ткань, которую просила леди Димитреску. Черные ногти, ласкающие гладкость шелка, ножницы, нежная музыка радио на заднем плане. Мы снова встретимся у Веры Линн. Одна из папиных любимых. Он и мама танцевали под нее на крыльце. Жена Йозефа использовала их как образец для своего замечательного искусства. Дом. Тишина. Мир. Энджи оставила Донну одну в течение последних нескольких дней, с тех пор как она была в замке… Признаться, ее действия расстроили Донну. Как маленькая девочка, Энджи дулась на нижних этажах дома, избегая Донны, как будто она была чумой. Донна не упомянула свои мысли вслух, но маленькая кукла знала, чувствовала горе внутри. Донна продолжала свою работу, не останавливаясь. Размеры были самыми большими, с которыми она когда-либо сталкивалась. Леди Димитреску была высотой в девяти футов. Ее грудь и бедра полные, талия маленькая. В винно-красном цвете она будет выглядеть божественно, так резко на фоне бледной фарфоровой кожи. Какие украшения она будет носить с ним? Дверь внизу со скрипом открылась. Донна застыла, уколовшись кончиком указательного пальца о булавку, когда она тряхнула, и появилась красная жемчужина. — Энджи... это ты? - мысленно позвала Донна. Нет ответа. Дверь со стоном захлопнулась, как будто она больше не была единственным призраком в поместье. Тяжелые шаги, не ножки Энджи, бродили осторожно и расслабленно снизу, не боясь шума. Мать Миранда? Нет, мама никогда бы не пришла в человеческом обличье. Может, сельский житель? Они прошли бы мимо могилы Клаудии, желтых цветов, которые она посадила, почему тогда она не почувствовала их присутствие? Тяжелые шаги продолжались от одной стороны входа к другой. Она могла слышать, как любопытные руки касаются украшений… ее украшения, мамины и папы. Корзина упала, и Донна клялась, что слышала проклятие, пробормотавшее себе под нос, придирчивые пальцы пытались вернуть то, что было смещено. Ее сердце смягчилось, и она встала из-за стола, разглаживая юбки и снова прикрывая лицо вуалью. Энджи? Ты впустила кого-то? - мягко спросила Донна, направляясь в холл своего дома. Тяжелые шаги незваного гостя прекратились, когда она ступила каблуками по дереву. Он понял, что теперь она знает. Возможно, он уйдет. Чего Донна не ожидала, так это круглых очков и растрепанных седеющих волос. Карие глаза смотрели на нее снизу, у двери. Высокое тело нервничает и неуверенно дергается - впервые с тех пор, как она встретила этого человека, возможно, за всю его жизнь. — Жуткая кукла впустила меня… Я-я… я предположил, что это означает, что ты впустила меня. Донна не произнесла ни слова, надеясь, что причина его визита не в ее голосе… а если бы это было так, она не дала бы ему ясности, он использовал бы это только против нее. Заставит его думать, что это его воображение. Что она была тем, кем он ее считал. Тихая и темная тень. Он был разорван там, где стоял, руки в перчатках по бокам, зажег сигару в одной. Его сапоги были грязными, и она заметила следы его бездумного блуждания по маминым коврикам... Она должна была почувствовать гнев, но вместо этого она почувствовала что-то другое. Тусклость в ее сердце прояснилась, и ее наконец осенило. Гейзенберг был в гостях у нее... Кто-то был у неё в гостях... Застывший, застрявший язык. Слишком напугана, чтобы говорить - ошибочно предположил Гейзенберг, склонив голову и повернувшись, чтобы уйти, откуда он пришел. Нет. Не уходи. — Подожди, - крикнула Донна, спускаясь по лестнице. Она не ожидала, что ее голос будет таким громким, — Не уходи... Добро пожаловать сюда. Гейзенберг повернулся к ней лицом, пальто последовало за ним. Он захохотал, задыхаясь, с легкой улыбкой на его красивом лице. Пальцы в перчатках украли темные стеклянные круги и кожаную шляпу. — Я не ожидал, что Дом Беневьенто окажется таким… домашним. Думал, что он похоронен с куклами и причудливым антиквариатом... — У меня есть комната специально для моих кукол. Если хочешь посмотреть. Гейзенберг засмеялся, покачав головой. Его беспокойство медленно покидало его, рука подносит сигару ко рту. — Я вижу, ты все еще немного странная, даже когда говоришь как нормальный человек, - заметил он, глядя вниз. Донна узнала печаль, молниеносную при его характере, пронесшуюся по его лицу. — Не то чтобы кто-то из нас нормальный, - это было тихо, и она могла бы пропустить это, если бы не была так восхищена внезапной потерей интриги в его ярких глазах. — Мать Миранда дала нам дары, лорд Гейзенберг. Мы просто... разные, - она пыталась утешиться даже когда слова, которые она говорила, не соответствовали ее собственным убеждениям. Она хотела сказать: по крайней мере, ты не уродлив, как мы с Сальваторе. — Разные, - он улыбнулся, выпустив дым, осматривая ее дом. Его фабрика была неорганизованной и грязной, она была уверена в этом по тому, как он относился к чистоте, по тому, что все было на своих местах, — ты определенно другая, кукольница. Он осматривал все, кроме ее маленькой черной фигуры, его глаза метались влево и вправо, пока не остановились на чем-то конкретном. Его губы приоткрылись, он на мгновение взглянул на нее, прежде чем направиться к источнику своего недоумения. Ее глаза скользили по нему, к основанию лестницы. Седовласый мужчина молча смотрел на нее. Он смотрел не на Энджи, а на ее портрет. Жар полз к ее лицу, бледные пальцы ерзали у ее ног, пока продолжалась тишина, и он ни разу не отвел взгляд от этого бледного лица без шрама. Иосиф и его жена были единственными, кто видел ее лицо, кроме мамы, папы и матери. Что должен был сказать Гейзенберг? Сказал бы он ей что-нибудь жестокое? — Что эта сука сделала с тобой? Донна вздрогнула от повышения его голоса. — Почему ты прячешься? Я ... я не понимаю, - сказал он, наконец встретившись с растерянным взглядом Донны, — Миранда, видимо, разрушила твой разум, осквернила его своей ерундой, раз ты думаешь, что такое лицо следует скрывать от мира. — Лорд Гейзенберг, мать не имеет никакого отношения к… — У нее есть все, что связано с нами, леди Беневьенто, - резко сказал он, — ты наивна, если не видишь, что она сделала с тобой... Со всеми нами. Донна молча склонила голову. Пальцы перепутались. Мама, папа, кем я стала? — Ты знаешь, что она делает. Разделяет нас, объединяет так, как она считает нужным, а затем отбрасывает нас, когда мы теряем ценность... — Ты самый любимый ребенок матери. Ты не терпишь такого уродства, как я, как Сальваторе, - ей не следовало говорить; весь контроль рассеялся. Он слышал печаль, вплетенную в нее боль. — Это не уродство, - фыркнул Гейзенберг, указывая на портрет. Он был в битве разума. Смущенный, — Уродство - это Миранда. Уродство - это Альсина и ее дочери. Ты и я... мы были невиновны перед ними. Посмотри, во что они нас затянули? Он провел кожаными пальцами по своим крошечным шрамам. Затем без предупреждения с полки ему в руку прилетела безделушка. — Эта женщина заставила нас поверить в то, что мы монстры. Но нахуй это! — Брелок врезался в стену напротив них. Зубы Гейзенберга оскалились, грудь поднималась и опускалась, как раненое животное. Донна была не такой наивной, как думали окружающие. Она знала правду; она не нуждалась в Гейзенберге, чтобы понять такие вещи. Она также знала, что он делал на своей фабрике. Если бы какая-то часть ее не боялась этого мужчины, она бы сказала это без колебаний. Ты похож на нее больше, чем думаешь. Как книга, подаренная ей Моро. Что касается безумного ученого, его творений… Почему он не любил свои творения? Брошенный. Яростный. — Я собираюсь убить ее. Однажды. Я убью ее и эту гигантскую суку. И я буду свободен. Волен покинуть эту проклятую деревню, - он покачал головой, разочарованный отсутствием санкции Донны в своем жестоком обещании, — ты делаешь то, что тебе нравится, кукольница. Просто знай, что если ты встанешь у меня на пути, я без колебаний убью и тебя. Он начал уходить. На его уединенную фабрику, чтобы сделать то, что он делал. Гнев не был чем-то таким, что она чувствовала так долго. Многие годы это были только горе и смерть. Он ничего не знал о ее страданиях. Ее семье. Ее душе. Горе, потере и одиночестве. Он был так близок к тому, чтобы открыть эту дверь, и она почти позволила ему уйти... Она сорвала вуаль с головы и бросила ее на пол: — Это то, что я есть. Это уродство. Я чудовище, как и ты, как и они. Темные волосы упали с пучка, закручиваясь вокруг ее лица и спадая на плечи. Гейзенберг смотрел туда, куда она больше всего ожидала. Шрам, опухоль, гротеск, крадущий правую часть ее лица. Жестоко, как ее фамильный герб. Каду показывает себя. Монстр. Она ожидала, что он уйдет, не сказав ни слова, проявив отвращение в ее уродстве. Но в его взгляде была мягкость, когда он вернулся к тому, что от нее осталось. Бледная кожа и темные глаза. Ее губы так же лишены цвета, солнечного света. Он ничего не сказал, не произнес ни слова. Высокое тело, запах масла, металла и одиночества приближались к ней, тяжелые шаги рассчитывались. Она стояла на месте, боясь пошевелиться, убежать, что-нибудь сделать. Вглядываясь в яркие глаза, такие непохожие на ее. Его розовые губы приоткрылись, когда он снова посмотрел на нее, вытянув шею. Смешанные дыхания. Что он сделает? Теплая рука в перчатке коснулась ее шеи, убирая черные волосы. Пальцы касаются ее подбородка, карие глаза скользят по его невидимым отметинам. По губам и на мокрой щеке. Обхватил ее голову своей большой рукой. Дыхание Донны содрогнулось, обнаженная рука схватилась за его голое запястье. Ему было так тепло от ее холодности. Такая живая, она чувствовала себя Смертью, а он... — Я серьезно, Донна Беневьенто. Не вставай у меня на пути. Это было последнее, что он сказал перед тем, как оставить Донну стоять у входа в ее самодельную гробницу с вуалью у ее ног.