Ангельский колокольчик

      Отречься от знания, хваления, индивидуальности, стать священной пустотой, чистой и холодной, как небесный узор. Кажется, это так просто, ведь в мире нет ничего по-настоящему ценного, он изначально погряз в иллюзиях, упуская самое обыкновенное, за что так легко ухватиться, но кем так тяжело стать — свет. Но Сяо Синчень не смогла.       Изначально в ней было слишком мало искры. Возможно, когда-то давно, ее, ангела, просто потушили, покалечили, стерли и теперь из-за этого у нее не получилось ужиться на небе средь облаков. Уж очень много вопросов, желаний, возмущений и чересчур мало смирения. Вечный контроль не сдержал огненную душу, гнилой комок в сердце потянул ее вниз, и она упала. Точнее, просто стала падшей.       Синчень сошла на землю в глубоких сумерках: бледная, еле светящаяся изнутри, с серебром в ресницах и черным-черным сердцем. Именно такой ее впервые увидел мальчишка с глазами чистой ключевой воды. Весь побитый, худощавый, с поломанной рукой, и все равно смотревший на нее так доверчиво, наивно. И Синчень горько улыбнулась — не крещеный, он тоже с рождения не имел шанса на лучшее.       Ангел поселился в старом домике на опушке леса, именуя себя травницей. Люди из деревни с опаской отнеслись к странной женщине, но ей уже давно было все равно. Она по кусочкам собрала свой незатейливый быт, ни с кем не виделась и не говорила, и люди, стараясь все же обходить дом травницы стороной, неожиданно смирились, даже позабыв про ее существование. Сяо лишь оставалось гадать, являлось ли это остатками ее небесной защиты или нет, но в любом случае была рада своей удаче. Лишь мальчик так и не покинул ее. Привязался, как потерянный зверек, упрямо ночевал под окнами и дверьми ее скромного жилища даже в самый холод. После нескольких таких ночей ангельское сердце не выдержало, дрогнуло, и Синчень вышла во двор, плотно укутывая ребенка в шаль и занося внутрь. С тех пор отвергнутый ребенок стал ее, носящий такое светлое имя — Ян.       Несмотря на этот, казалось бы, хороший знак, мальчишка рос колючим, грубоватым, с лютой злобой к людям. Все-таки они встретились слишком поздно, чтобы можно было хоть что-то изменить. Женщина наблюдала за ним сквозь опущенные веки, никогда ни о чем не спрашивала, не осуждала ни за какой проступок, ни за какую ненависть, лишь молчала. И почему-то именно ее молчание со временем все больше выводило Яна из себя. Уже юношей он ходил вокруг нее, сверкал клыкастой ухмылкой, бесновался, спрашивал обо всем на свете, искал все те ответы, которые когда-то искал сам ангел, на что Синчень лишь улыбалась и затихала, сдерживая внутри остатки бушующего пламени. Откуда ей знать все эти проклятые разгадки, если она сама находится сейчас на грешной земле, а не на небе, если она и сама так и не справилась?       В один из летних дней Ян неожиданно замер от осознания. Он будто заново увидел, уловил то, что так долго искал, во всех размеренных жестах ангела, во всей его хрупкой фигуре, согретой под солнцем и пропитанной соком многочисленных трав. Той фигуре, что была такой знакомой и грустной, такой жестокой и доброй, что на секунду показалось, что и нет ничего вокруг, кроме нее. Возможно, так и было изначально. Сев напротив не изменившейся за эти годы женщины, юноша посмотрел на Синченя своими чистыми, как родник, глазами, и не стало больше ни острых улыбок, ни лишних слов, был лишь неожиданный просвет и тепло.       Их дом — маленькое убежище для них двоих. Прячась в чащах, среди высоких трав и орешника, ловя солнечные лучи каждым своим движением, они жили, сливаясь со временем, дыша одним воздухом на двоих. Слишком другие, оставшиеся навсегда на перепутье средь долин и лесов.