звёзды слепы

Любовь — это когда хочешь переживать с кем-то все четыре времени года. Когда хочешь бежать с кем-то от весенней грозы под усыпанную цветами сирень, а летом собирать ягоды и купаться в реке. Осенью вместе варить варенье и заклеивать окна от холода. Зимой — помогать пережить насморк и долгие вечера... — Рэй Брэдбери. \\ Солнечное тепло крадётся по молочной, аристократичной, белой коже, нетронутой загаром. Антон встречает рассвет на безлюдном поле. Легкий ветер играется с зелёной травой, путается в ней, слабо щекочет ладони, превращаясь в свободу на кончиках пальцев. Ветер заигрывает с краешком покрывала, которое нехотя доставала мать со словами: «Что тебе там делать одному? Да и в такую рань! Лучше бы матери помог», но проигнорировав её слова, он схватил пакет с печеньем «Топлёное молоко» и на губах засыхают крошки рассыпчатой сладости. Воздух здесь нетронутый выхлопными газами. Он чистый, и дышать им легче. Словно с каждым вздохом ты растворяешься в этой атмосфере, полностью отдаваясь моменту. Такое лёгкое и приятное чувство гуляет под кожей, пробуждая кровь кипеть в жилах, а улыбке растянуться по тонким губам. Блондинистые волосы торчат в разные стороны, словно иголки у маленького ёжика, а капли от пролитого тархуна на футболке напоминали кляксы перьевых ручек, которыми писала мама Антона ещё в школе. Пакет с печеньем торчит из рюкзака, в котором ближайшие три месяца не будут лежать скучные учебники и зелёные тетрадки. Сегодня первый день лета. Девятый класс остался позади. Белоснежная бабочка пролетает рядом, взмахивая небольшими крыльями. Антон совсем недавно читал в каком-то научном журнале, что лежал у отца на столе, про эффект бабочки. Возможно сейчас она мирно летает возле мальчишки, а на другом конце планеты образуется огромный смерч. Кто знает? Солнце крадется по небу медленно, нерешительно, стесняясь показать себя после тёмной ночи, и горизонт покрывается алым румянцем. Где-то на дне рюкзака лежит банка сгущёнки, которую Антон укладывал аккуратно, чтобы не разлить, даже замотал в несколько рублёвых пакетов. Но по какой-то причине желание кушать лакомство испарилось, словно эта ночь, что ушла бесследно. Вода в речке неподалёку шумно плещется, словно заманивая к себе, напевая весёлую песню. Но мама не разрешила купаться. Поэтому он продолжает смотреть на плывущие облака и ясное солнышко, напевая под нос какую-то песню, которую услышал на отцовском кассетном магнитофоне. Вроде это были Наутилус Помпилиус. — А ты неплохо поёшь, Тох, — голос за спиной, где казалось, что никого нет, заставляет вздрогнуть рефлекторно и сердце забиться быстрее, оборачиваясь к источнику звука. — Это же «Скованные одной цепью»? Антон натягивает очки к переносице, всматриваясь в лицо, и узнаёт в нём черты Ромы. Знакомая ухмылка, растрёпанные волосы и въедливый взгляд. — Ты напугал меня, — бубнит себе под нос Петров, вновь разворачиваясь спиной к парню. — А ты что здесь делаешь? — Лето встречаю, — Рома суёт руки в карманы и идёт к парню по невысокой траве, что ещё сохранила редкие росинки от дождя, который прошёл пару дней назад. — Знаешь, так обычно говорят про новый год, но я думаю с летом также. С кем встретишь – с тем и проведешь, — Антон протяжно мычит в ответ и бросает на него многозначительный взгляд. — Я приземлюсь тут? Получив положительный кивок, Рома садится недалеко от Петрова на широкое покрывало. Между ними на какое-то время воцаряется тишина, она натягивается, словно металлические струны на гитаре, которую нужно постоянно настраивать. — Я, кстати, Цоя слушаю, — невзначай кидает Рома, пытаясь как-то перебить паузу, что успела наполнится ядовитой неловкостью. — Круто, — вновь кивает Антон, стараясь растянуть губы в улыбке, но выходит лишь тонкая линия. — Я бы тоже послушал, но у папы на магнитофоне только Бутусов и Пикник. — Хочешь, я завтра принесу свой кассетник и вместе послушаем? — Пятифан говорит не подумав, устремляя свой взгляд туда же, куда глядит Антон. — Завтра? Вместе? — он резко разворачивается к нему, смотря на его профиль, и цедит неуверенно, будто ему послышалось. Их взаимоотношения нельзя было назвать близкими. Просто одноклассники, которые изредка перекидываются парой фраз в школе. Но теперь учёба и школа остаются позади на несколько месяцев. И, возможно, сейчас самое время, чтобы улучшить их общение. Антону всегда было интересно наблюдать за Ромой. За его харизмой, его шутками, его поведением. Он умеет удержать внимание на себе, что и отличает его от скучных одноклассников, которые бесконечно роются в учебниках. Антону всегда было интересно узнать, что у него на уме, забраться в его мысли и понять секретную формулу, чтобы стать той самой душой компании. Рома часто обращал внимание на Антона. Он ловил его взгляд на себе, находя в нём что-то нечитаемое. Его порой вводил в ступор тот факт, что парень из класса, который не общается ни с кем, грустно смотрит в его сторону. Это не было похоже на зависть, и не похоже на восхищение. Скорее что-то граничившее на стыке этих эмоций. Может, это повод узнать его получше? — Ну если ты не против, — добавляет Рома, почёсывая затылок и смотря краем глаза на паренька. — Конечно не против, Ром, — тихо отвечает и руками тянется к рюкзаку. — Будешь сгущёнку с печеньем? — Буду. Кажется, солнце прожигает и греет Антона изнутри, потому что иначе он не может объяснить тот жар в груди. \\ Рома ждёт Антона неподалёку от его дома, как они и договаривались. «Неужели у тебя других друзей нет?» — спрашивал у него Петров вчера, когда день успел уступить место ночи, с мелкими и блестящими звёздами на небе. Безусловно, у него есть друзья. Но у этих друзей иные планы на это лето. И если быть честным, Рома успел повесить ярлык на этом лете. «Самое скучное и одинокое», пока не разговорился с Антоном, сидя на тонком покрывале возле шумной речки. Как только рассвет отгорел ярким пожарищем, Петров стучит входной дверью и кричит что-то матери, а после появляется в поле зрения Ромы. Он идёт на встречу, неуверенно помахав ладонью. — Привет, извини за задержку, — Антон чешет затылок и перебирает край белой футболки. — Куда пойдём? — Всё в порядке, не бери в голову, — Рома ободряюще кладёт ладонь на плечо парню, слабо похлопывая. — Не хочешь пойти на ту же поляну? Вряд ли там кто-то сегодня будет. Они разговаривают ни о чём, перескакивая с темы на тему и цепляясь за каждое слово. Они идут по непротоптанным дорожкам, пока трава приятно скрипит под новомодными,заграничными кедами, а зелёные деревья и листья перешёптываются о чём-то. Они чувствуют себя гораздо комфортнее, чем ранее в школе. Антон не кидает неловких взглядов, словно за это столь короткое время Рома успел открыться иначе. Сейчас он видит перед собой не того весёлого хулигана, что тайком курит возле школы на двадцатиминутной перемене. Сейчас он видит интересного собеседника, с которым можно поговорить о всяком, что не касается учёбы. — Не хочешь искупаться? — Рома говорит медленно, размеренно, изредка поглядывая боковым зрением на Антона. — Речка совсем близко. — Не хочу, — он отвечает с ноткой сожаления, когда до его ушей доходят звуки плещущейся воды. — Мама не разрешает. — Эй, сколько тебе лет, что ты у мамы разрешения спрашиваешь, — усмехаясь, Пятифан обходит Антона и становится перед ним. — Точно не хочешь? — он склоняет голову вбок. И Петров не отвечает ничего. Потому что искренне хочет окунуться в тёплую воду, слегка разбрызгивая её. Или прыгнуть с разбега, получив бешенную дозу адреналина. Но мама не разрешает. — Не знаю, — Антон пожимает плечами, складывая руки на груди. Он отводит взгляд, прячет его в ногах, потому что ему становится неловко перед Ромой за черезмерную заботу матери. — Но ведь твоя мама не узнает, а ты на палящем солнце за пять минут высохнешь. Пошли, — не дожидаясь ответа, Пятифан хватает его ладонь своей и тянет на себя, что тот чуть ли не падает лицом в траву, но держится на ногах и поддаётся, направляясь за парнем. И это лето определённо нравится Антону, и он хотел бы провести его с Ромой. Потому что сердце разрывается от того самого адреналина, а в васильковых глазах горят довольные и счастливые искорки, разжигая внутри самый настоящий пожар, когда они с разбега прыгают в одежде прямо в реку, сбрасывая рюкзаки на поляне. — Только попробуй сказать, что тебе не понравилось, — отдышавшись, говорит Рома, выжимая на себе футболку. — Было весело. — Да, — Антон смеётся до боли в скулах и в животе, пока новенькие джинсы и футболка липнут к коже, а мокрые, светлые волосы спадают на открытый лоб, задевая угольные ресницы. — Мне понравилось! — А ты не хотел, — не расстилая покрывала, Рома садится на траву, облегчённо выдыхая, а через секунду подскакивает со своего места, будто вспомнил что-то чрезвычайно важное. — Про кассетник совсем забыл. Мы же хотели Цоя послушать. — Точно, — Антон приземляется рядом с рюкзаком Ромы и наблюдает за его сосредоточенным лицом, когда тот роется в нём и вынимает заветный кассетный магнитофон. — А какие там песни есть? — Разные, — Рома присаживается к Антону, слабо толкая в плечо своим и улыбается ярко, даже обжигающе. — Тут золотые хиты. А ещё у меня есть кассета с альбомом «Последний герой», думаю, что тебе понравится. И Антону нравится. Он вслушивается в слова, постепенно заучивая их, чтобы подпевать вместе с Ромой. Он делает это неосознанно, но это приносит ему огромное удовольствие, будто от этого пустые уголочки его души заполняются чем-то необъяснимым. Разум переполнен самыми разными идеями. Кажется, что их слишком много и они вот-вот порвут черепную коробку, врываясь наружу мощным водопадом. «А давай гулять всю ночь до утра и смотреть на звёзды?» «А может в тихую поедем в соседний город, а там зайдем в лунопарк?» «Может вообще сбежим?» «Хочешь научиться играть на гитаре?» — Давай попробуем всё. И это лето раскрашивается в самые яркие и тёплые цвета. Они переливаются пёстрым зелёным и жёлтым на их воображаемой палитре, которые вскоре лягут на картину, которую сейчас рисуют вместе и назовут «Счастливые три месяца». И время не стоит на месте. Оно скоротечно, и один день сменяется другим. А затем день за днём, неделя за неделей пролетают слишком незаметно, словно выстрел пули из снайперской винтовки, лишь свистят где-то возле уха, напоминая о своём существовании. И это время надолго отпечатается на дне мутного сознания их обоих. И это лето слишком прекрасное, чтобы быть реальным. Больше похоже на сказочный сон, в котором всё идеально, всё идёт по плану, почти как пел Егор Летов. Порой даже хочется ущипнуть себя, доказать самим себе, что это не сон и не сказка, в которой всё закончится хорошим концом. Это лето пропахло для них запахом сгущёнки, печеньем и сладкой ночью с миллионами мерцающих звёзд. И в их реальность тоже не так легко поверить. Они слишком красивые, скорее напоминали картину какого-нибудь легендарного художника, которая должна висеть на выставке на ровне с «Мона Лизой». Потому что эти звёзды отдаленно напоминают брызги белоснежной, сияющей гуаши. Но звёзды слепы. Они просто светят, потому что должны. Но своей слепотой они восхищают миллион людей, среди которых есть Рома и Антон, что лежат на холодной траве и загадывают желание, когда одна сорвется с мглистого неба. И эти двое стали самыми настоящими слепыми звёздами, которые всей душой восхищают друг друга. И Рома больше не задумывается о друзьях, что разъехались на лето, потому что теперь фокусом его внимания стал Антон и эти звёзды. А Антон всё меньше читает научные книги и всё меньше смотрит мультики с сестрёнкой, потому что теперь он чувствует кое-что яркое и взрывное возле сердца, в узкой клетке тонких рёбер. И подростковое сердечко стучит, бьётся, словно пытается выбраться наружу. Неужели это влюблённость? \\ Рома закуривает папины Мальборо, зажимая меж зубов фильтр и втягивает едкий, серый дым в лёгкие. Он обжигает изнутри, разлагая на атомы, словно проспиртованный. Конец зажжённой сигареты согревает ладонь и почти незаметно освещает лицо, подобно маленькому фонарику, разбивая мрак ночи. Рома отворачивается от Антона, выдыхая тёмные клубы в противоположную сторону, что напоминали пушистые тучи перед сильным ливнем. — Будешь? — в который раз спрашивает Пятифан, протягивая тусклую упаковку парню, хотя прекрасно понимает, что получит отказ. — Нет, не буду, — Антон отмахивается руками и отрицательно машет головой, что в целом, ожидаемо. — Как хочешь, — он пожимает плечами, растягивая губы в привычной ухмылке, что с каждым днём приобретала всё более тёплый и добрый окрас. Кажется, они не успели и глазом моргнуть, как август наступил на пятки июлю, сменяя его, и постепенно крадётся к сентябрю. Солнце днём светит так же ярко, но греет не так сильно. А тёплые ночи превратились в прохладные и ветреные. Скоро осень. — Ты так и не сказал, — Антон смотрит на Пятифана, и тот видит своё отражение в его круглых очках. — Ты останешься до одиннадцатого класса или сейчас уйдёшь? — он уже заранее знает какой услышит ответ, но где-то в закромах сознания хочется верить, что ему не придётся расставаться с этим человеком. — Я уже забрал документы из школы, — Рома выкидывает тлеющий бычок в траву, а после топчет носком кроссовка. — Решил уйти после девятого, извини, что раньше не сказал, — в его голосе читается отчаяние, словно у него нет другого выхода. — Я вообще думал уехать из нашего посёлка в город. Не думаю, что здесь я могу стать счастливым. Антон ловит себя на острой мысли, что эти слова задевают его, режут по рёбрам, словно ножом. Неприятно, скорее, больно. И от этой боли хочется кинуться к Роме, трясти за плечи и говорить что-то быстро, будто в бреду, чтобы он остался здесь. Потому что теперь без Ромы он не может стать счастливым. — Хочешь, я стану твоим счастьем здесь, — Антон подходит ближе, стараясь рассмотреть эти черты лица, что вызывают приятное жжение внутри, которое принято называть бабочками. — Только останься здесь. Ещё хотя бы чуть-чуть, — он непроизвольно переходит на шёпот, когда расстояние между ними заметно сокращается. И ведь единственное, что может удержать Рому здесь — это Антон. Потому что он показал ему жизнь. Другую жизнь, которая наполнена контрастирующими эмоциями с теми, которые он испытывал ранее. Это не простая мимолётная радость. Это куда сложнее. Это искренний смех на берегу речки. Это брызги тёплой воды. Это яркое солнце, которое аккуратно целует в нос. Это привязанность. Это до невозможности приятная боль внизу живота. Это сбитое дыхание и учащённое сердцебиение. И всё это захлёстывает Рому огромными волнами, а он будто разучился плавать, поэтому тонет в пучине чувств и мыслей, которые парень не в силах контролировать. «А вдруг Антон не чувствует того же?» — Прошу, останься, — Петров смыкает веки, потому что боится смотреть в глаза напротив. А вдруг он увидит в них холод и отрешённость. А вдруг Антон был обычной заменой тех друзей, которых не было рядом. А вдруг он больше не нужен ему. «Хочешь, я стану твоим счастьем здесь?» Эти слова стучат в висках, повторяясь из раза в раз, словно заело старую пластинку из бабушкиной коллекции. И Рома знает ответ. И он в нём уверен. На все сто процентов. — Хочу, — Пятифан подходит ещё ближе, хотя казалось, что ближе некуда. — Ты можешь открыть глаза? — он глядит сквозь очки, пытаясь найти ответы на свои вопросы в этих глазах. Они порой говорят больше, чем слова. И Антон смотрит на Рому в ответ, покусывая щёку изнутри, а рукам место не может найти, поэтому нервно перебирает подол футболки. Пятифан неуверенно кладёт ладонь на горячую щёку Антона, что в миг заливается пунцовым, красным румянцем, который почти незаметен в мглистой ночи. И у Петрова тысячи тысяч мурашек пробегают стаями на перегонки по его шее, спускаясь вниз и превращаясь тянущее чувство возле легких, из которых воздух испарился сразу же. Рома ждёт ещё пару секунд, словно решаясь, словно боясь. — Стань моим счастьем здесь, — он шепчет совсем тихо, будто на важной контрольной работе подсказывает однокласснику правильный ответ. — Прошу, — Пятифан аккуратно снимает очки с парня и надевает ему на голову, путая в белых волосах. Рома набирает в грудь больше воздуха и наклоняется, чтобы невесомо коснуться губ Антона своими. От этого их обоих словно пробивает легкий разряд тока, который только раскаляет это чувство между ними. Он отстраняется на секунду, устанавливая зрительный контакт, спрашивая таким образом разрешение на что-то, хотя сам до конца не уверен, для чего. Антон становится на цыпочки, и хватаясь за плечи Ромы, накрывает его губы. Неумело, неуклюже. Но в этот первый поцелуй они вкладывают так много всего. Их головы пусты, а бабочки в животе танцуют самый вульгарный вальс, пока они медленно сминают губы друг друга. Звёзды слепы. Они стали теми самыми слепыми звёздами.