Анти-сага о Клёнге

«Труды свои двадцать раз я вновь зачинаю, Как три строчки напишу, то две замараю. Будь проклят, кто выдумал первый не учить, Как в стихе кратком мысль всю свою заключить…» Никола Буало.

Глава І

«Странствуя с сердцем сухим Я стремлюсь поскорее Стать всеми почтим. Душу мне сушат Недобрые мысли и Остротой ранят...» — ...да, то был славный скальд, и бонд был богатый, добрый, сын Олафюра, который, в свою очередь, был сыном Оскара, что был, мне помнится... В кузне ему сделалось жарко и тошно от душевных цитирований какого-то старика в компании красных от мёда и жара печи мужиков, что по заслугам ужинать принялись совсем недавно – время было вечернее, около семи с хвостом. Старик этот приходился одному из кузнецов тестем, после удачного плавания он раздобыл много браги да ткани на вес трёх отар скота эдак точно; посему ж и щедр так был, посему ж и весел так был. Чтоб ввести вас, дражайшие читатели, в курс дела, скажу вам: за одну иглу прочную тогда корову отдавали, или двух овец, или четырёх крепких гончих псов – а чего уж там можно отвалить было за добычу этого старика! Белобрысый исландский мальчишка, стоявший на крыльце не менее уморенный жаром кузни, глядел внимательно куда-то в сторону Юга. Ведь это тепло, облепившее молодое тело и создавшее липкую плёнку из пота и человеческого жира на коже, оно так обманчиво – вот отправится он дальше, в дорогу, так ведь за каких-то десять минут окоченеет в позднее осеннее время, ещё и непроглядной исландской ночью. Однако ни сердце юнца, ни даже желудочек этого самого сердца – ничего не ощущало тревогу из-за предстоящей дороги. Он, белобрысый, казалось, хоть нагишом в путь отправится готов был – он немного пьян от одного лишь тепла (не пил браги), он сыт, он закалки северной. Как бы там ни было, а предел есть разумный всякому внезапному «сентиментальному бичу» и выходке. — Не шибко весел ты, Клёнг, как я погляжу. — один из кузнецов, имя которого было Нарви, обратился к стоящему на крыльце. Имя его вполне соответствовало телосложению: сильный на деле и искусный кузнец был тощ, меньше почти вдвое тех мужей, что ежедневно ему компанию составляли в кузне. — С чего бы мне весёлым быть, когда ждёт дорога меня долгая? — спокойно, но не смотря в глаза Нарви, ответил белобрысый. Клёнг – было его прозвище; настоящего имени упомнить уж люди не могли, впрочем, нужды в том ни было, так как этот парнишка ничуть не противился такому хейти. Он и взаправду временами был очень уж строг и жесток, его обманчивые и прозрачные, как мякоть красного винограда, глаза заставляли если не людей, то животных уж точно насторожиться. — Всё-то ты печёшься о дороге своей! А ведь как у нас тут хорошо, дружок, мёд какой добротный – скажи ведь? — миниатюрная, но цепкая рука кузнеца опустилась аккуратно на плечо Клёнга, пытаясь хоть расшатать стойку мальчишки – околеет стоять на месте, без движения. — Пиво, Нарви, хвалить принято, коль выпито оно. А я не пил, нельзя в такой дороге пить мне – я в Ёрфу путь держу. — Не серчай, — Нарви немного оробел, — я и не знал даже, что ты туда путь держишь…да только вот зачем? Кого же ты там встретить решил, когда в том омуте и черти не водятся? — На охоту. — Без оружия, снаряжения и браг-…— Нарви не договорил, его перебил Клёнг. — Ek á kníf. — Умный, погляжу, ты муж, осторожный. За это ты и нравишься мне, — улыбнулся на те слова Нарви и, изрядно размяв спину, добавил, — не моё дело это, куда ты и зачем, тут ты прав…пойдём, я помогу тебе снарядиться. Ты ведь сам видишь, мы только начали за здравие, а погоди ты ещё часок, так и останешься в кузне до утра. — и сухощавый кузнец вместе с белобрысым юнцом отправились внутрь.

Глава ІІ

— Как? Уходишь? И не отведаешь молодого баранчика? — главный среди кузнецов, Патрек, даже поднялся из-за стола – редкое для тех мужиков во время застолий явление, их бы и чудище болотное не заставило задницу оторвать от лавы. — С собой у меня вяленая рыба и хлеб, да и потом…идти мне недолго. Но кузнец Патрек его жестом руки попросил не говорить более, понимающе кивнул. Не принято вмешиваться в чужие у исландцев дела, во всяком случае такая добродетель была характерна для мужей, что имели столько дел, что и времени не было у них особо на сование своих любопытных носов, куда не надо; так же обстояло и с настойчивостью – «нет» и «да» означали то, что означают. После недолгих сборов и сердечных прощаний с гостями, Клёнг отправился в Ёрфу. Находилось это богомерзкое поселение в западной части страны, издавна славилось, как логово Бакуса и всякой сволочи. Зачем же подался туда белобрысый парнишка? А дело в том, что проживал в торфбаере своём там, вдоль небольшой безымянной речки (она впадала и впадает ныне в озеро, название которого проще вообще не произносить для блага читателя или слушателя) один старичок, к которому и решил наведаться Клёнг. Звали старика Скиди. Это был простой старик: родни у него со временем не осталось, разве что пара ублюдков, которых он успел зачать в молодости то ли на спор, то ли спьяну, то ли ещё чёрт знает по каким причинам – быть может тогда женщины хотели, дабы их дети родились у них от весьма красивого и здоровенного Скиди, а не от собственного кузена. Жил старик тем, что охотился да ловил рыбу – это составляло его ежедневный рацион. Скот Скиди когда-то держал, но однажды зима случилась такой лютой, и проснувшись утром ещё не очень старый и впечатлительный достаточно бедолага нашёл своих одиннадцать овец да две подаренные ему дойные козы замёрзшими насмерть в обыкновенно тёплом (но не в ту пору) стойбище. И как на зло козёл его остался жив-живёхонек, потому что скотине хватило ума забраться под издохшие туши своих рогатых приятелей. А что взять с козла того? Только ламентацию его и было слышно по своим козочкам, а спустя какое-то время он и сам издох от непонятно чего. Впрочем, нетрудно было догадаться по тощему телу рогатого – он просто решил, что в одиночку да с таким паскудным рационом незачем жить. Так с тех пор и перестал держать старик Скиди животину в доме. Как доел он своё стадо, как пустил он кости да шкуры их на различные бытовые принадлежности, так и позабыл вкус баранины, молока, сыра и прочего. Клёнгу было известно горе, постигшее старика из Ёрфы, а также он преследовал личные интересы, вот потому-то он каждую осень отправлялся навестить Скиди по старой дружбе. Мальчишке, знай себе, в общем-то и не страшен был холод, в пище он практически не нуждался – нам известно, что человеком зваться он вовсе не мог. На половине пути он встал посреди ночной темени и затем присел на ближайшую глыбу. Прямо сейчас, в порыве бешеного ветра, но ему нужно было перевести дух. Клёнг раскрыл свою сумку из собачьей шерсти, достать думал кусок недоеденного и чёрствого мякиша хлеба, мука в котором занимала последнее место в списке ингредиентов, но к своему изумлению он нашёл пузырёк с мёдом, который он не клал туда: — Неужели Нарви подложил мне это? — подумал парнишка, в эту минуту ветер даже затих, перестав трепать белоснежные волосы исландца во все стороны, — …что же, делать нечего, не отведать мёду и не расхвалить его потом, на обратном пути перед кузнецами – всё равно что обругать их всякой бранью и выказать своё неуважение. Почему-то сейчас он стоял на грани между решением расплакаться от доброты этого человека и его товарищей и между разочарованием из-за осознания своей асоциальности, нежелания подолгу быть даже в знакомых компаниях. И Клёнг отпил из пузырька немного мёду, а тот в свою очередь обжёг ему горло, затем желудок. Добрую часть оставил парнишка старику Скиди – пускай он если и не отведает, но хоть понюхает, какой варят нынче мёд. Закусив мякишем хлеба из костей, воды, жира и муки белобрысый, обождав ещё минуту-вторую, отправился дальше – вон, уже виднеется большой камень, на котором были высечены руны когда-то давно. Спутать эту глыбу с другой было нельзя как раз благодаря руническим надписям. Подойдя к глыбе ближе, на всякий случай, но Клёнг прочитал написанное: «Я, Стюрмир, сын Трандиля Кудрявого, поставил этот камень в память Ульвхильда, сына Уни, воина, падшего в бою…бла-бла, храбро защищавшего, бла-бла…бывшего, бла-бла…Фе, Фе, Фе, Ас, Ас, Ас.» Читать руны выучился когда-то мальчишка у одного шамана, которому была сущность его открыта перед глазами, что правда, многие слова даже с третьей попытки Клёнг прочитать не мог, потому что забывал значение руны, а ещё некоторые одинаковые руны произноситься должны были по-другому – вот и думай-гадай, какой звук они передают, додумывай слова сам. Впрочем, содержание подобных камней не отличалось оригинальностью, понять можно было, о чём написано. И всякий раз написанное заставляло невольно поджать от тоски губы: с каждым разом надписи с заклинаниями сменяются эпитафиями, рассказывающими о крестовых походах или о глупейших смертях на свете. Если бы он только знал, что спустя века этих постыдных памятников останется менее полтинника, какая бы тоска взяла молодого исландца. Рукой провёл странник по камню, поглядел прямо перед собой: вон там холм, а за холмом и живёт старик Скиди. Набравшись решительности и разгоревшись от текущей в крови браги, исландец зашагал прямо к холму. На полпути до холма ему сделалось так жарко, что он скинул с себя слегка прохудившуюся шубу и даже снял с себя сапоги. Но если шубу он и взаправду снял из-за того, что ему стало жарко, то сапоги из принципа – он не был беден, но изнашивать ему очень быстро хорошую обувь не хотелось, потому он периодически разувался и шлёпал босым по своим делам. Это в коем-то веке роднило его со своим народом, делало его бережливым и слегка бедным в глазах людей. Вот Клёнг уже преодолел расстояние от камня до холма, за холмом показался вид на едва заметный торфбаер, в котором тускло горел свет – наверное, старик уже улёгся спать, а костёр в печи догорает, ведь дым из трубы во всю не клубится. Тут-то и неловко сделалось как-то белобрысому: а если он не вовремя прибыл? В этом году он припозднился с визитом, быть может, что Скиди и вовсе не ждал его в гости. Деваться, впрочем, некуда было, и странник отправился прямиком к землянке. В нескольких метрах от жилища он споткнулся о вросший в землю скелет то ли одного из баранов, то ли того самого козла, что от горя у старика когда-то испустил дух, и как хорошо, что он ноги не изрезал о кости. Уже стоя у окна, Клёнг как бы не мог решиться заглянуть, но он стал остывать и мёрзнуть, посему ж обулся, надел шубу на себя, поправил сумку и заглянул внутрь, сквозь стекло. Старик не спал, а время, судя по запаху воздуха и ветру, близилось к одиннадцати вечера. Скиди сидел за своим рабочим столом и чем-то возился. Тогда-то белобрысый мальчишка и вошёл к нему в землянку: — Привет, Скиди.

Глава ІІІ

— Клёнг, мальчик мой, куда же тебя занесла нелёгкая, да в такую темень, в такой холод? — старик метался из стороны в сторону, пока гость его уже давно как любовался тусклым пламенем и делал вид, что отогревается, пускай руки и ноги его даже и близко не порозовели – старик на зрение слаб, ему-то всё равно не увидать правды. Надо бы кратко дать описание этому жилищу, дабы дражайшему читателю было понятно, в какой обстановке находились двое, какая там царила атмосфера. Торфбаер представлял собой жилище, не разделённое на комнаты, причём не столько по воле старика, а потому, что это было бы дорогим удовольствием. С другой же стороны – зачем разделение на комнаты тому, кто живёт один? Сбоку, справа, стояла печь – известняково-каменное сооружение, слегка кривовато и надколото местами; на камнях еле можно было разглядеть какие-то гротескные рисунки зверей непонятной масти, на известняке были вырезаны руны; по середине, над самой печкой, было чётко вырезано три руны, названные берёзой, одна руна достатка, затем целых восемь солнц и закрывали ряд три Кауна, или раны. И только хозяину было ведомо, почему именно такая последовательность и почему опасные руны вырезаны над печью того, кто и без того несчастен. «Рун не должен резать тот, кто в них не смыслит…» – так тогда подумалось гостю. Но старик знал, что вырезал, пускай и жизнь его намного лучше не стала – зато жив и сыт. Недалеко от печи стоял стол, но лав подавно не было, поскольку те были пущены на мелкие деревянные изделия и часть на отопление в тяжелую минуту. В другом углу, параллельно печи, стояли сундуки и старый котёл, в котором иногда варил хозяин себе бульон или ещё какую-то скудную бурду. Спал Скиди на своего рода собственноручно сооружённом гамаке из шкур и подвешенном в углу, всё так же около печи. Когда-то он спал на полу, но после того, как тот серьёзно простыл после одной весенней ночи и лежал в бреду почти месяц, спал только навесу, укутавшись во всё тёплое, что только было при нём. Стены украшали всякого рода сушения, что только встречались на пути у старика весной и летом, а также черепа животных, костяные изделия для охоты и в быту подмога. Но достоянием настоящим было два рога, подвешенные на эдаком почётном и видном месте: когда-то пил из рога он, молодой Скиди да жена его. А как беднягу схоронил, так и перестал даже прикасаться без надобности к этим вещам. Белокурый смотрел на медленно пожирающее щепки смирное пламя. Тишина его немного встревожила, и пришлось говорить самому: — Я не смог прийти к тебе пораньше, Скиди, мне нужно было решать свои дела… и я решил, что в этом году, пускай с опозданием, а я тебя навещу. — улыбка Клёнга источала ни то ли благородство, шедшее из сердца, ни то ли какое-то смехотворное слабоумие – ну кто, скажите на милость, пусть и с чувством долга, пусть и с совестью утяжелённой, да отправится в этот живой склеп, где в определённое время собирается целый шабаш язычников и обделывает свои тёмные дела, незаметно немалый приплод давая стране. И говори после такого, какие были дикие эти язычники – принесут они в жертву Одину лишь одного подростка, а наплодят потомков за одну ночь тебе на три поколения вперёд. — Сдался тебе, глупое ты дитя, старик на отшибе, — запричитал старик, то и дело думая, чем бы напоить и накормить своего незваного гостя, — Клёнг, ты голоден? — внезапно спросил тот у парнишки. — Не то что бы я был голоден, недавно я даже…ой, у меня ведь есть кое-что для тебя! — спохватившись, исландец стал рыться в своей сумке и достал оттуда вовсе не рыбу, а самую настоящую баранину, две маленькие колбаски и запретную конину, любовью к которой проникся давным-давно старик Скиди – тогда не было табу на поедание лошадей, но и будь оно в силе, голод – лучший повар. Сейчас глаза белобрысого мальчишки сверкали и глядели на хозяина торфбаера, выжидали, как тот обрадуется. — Я даже не знаю, что сказать, малец. Не знаю, откуда это в тебе. — конечно же он принял дары от гостя, ведь порой и маленького простого подарка достаточно, чтоб принести в дом радость. — Я плавал за море и там я-… – он врал, бесстыдно врал. — Нет, дружок, я вовсе не о том. Я не хочу гостя обидеть, мне лишь интересно, откуда это в тебе? Эта жестокая добродетель – делать одолжение старику, помогая ему, пусть и пару раз в год, но помогать таким добром и в такое-то время… — Ведь ты однажды спас меня. — А почему? Потому что я не вынес жалобного вида твоего. — Ты мог отдать меня на растерзание крещёных. — Потому что я действовал им назло. — Я был ребёнком. — А я был отчаянным человеком, недавно похоронившим свою жену. — Но ты спас меня. Что бы тебя в тот момент ни побудило спасти меня от чужаков, нарушивших идиллию нашего поселения, я благодарен тебе. — на лице Клёнга появился румянец, он замялся немного, — …я уже и позабыл совсем, с какой целью я каждый год сюда хожу, это вошло в привычку и…это делает мою жизнь чуточку лучше. Когда я странствую, я думаю о многом, вижу порой то, чего многие не видят, встречаю людей, которых иногда я вовсе и не знаю. И одно я знаю: иду я туда, где меня совершенно точно ждут. — Ertu víss? Но белобрысый умолк и только растянулся в улыбке и взглянул проницательно в глаза старика. Сейчас, в свете очага, он мог бы напугать даже конунга и его свиту, но не старика Скиди. — Твоя правда, знаю…Конечно, что жду, причём в любое время года, — качая одобрительно головой, хозяин и сам усмехнулся, — Я помню, что однажды осенью мне было необычайно тоскливо, потому что зимой того года пропал мой скот… еды у меня почти не было, потому что дожди и снег появились раньше положенного. Но что бы ты думал? Я почему-то ужасно не хотел, чтоб ты шёл сюда. Думал по началу, я это за мясо, что ты мне носил, так переживаю, а как холода нагрянули и ты пришёл, так я почему-то так разозлился на тебя за то, что ты в непогоду рисковал богом забытого старика ради. Но когда ты отбывать собрался… вот тогда я зажурился не по-детски. Чертовщина какая, как я думал тогда! Непонятно мне было моё чувство, потом лишь дошло – привязался старый дурак. — и на этом моменте он бесцеремонно отхлебнул мёду. Напиток был добротным и сладким, а сладость гуляла на губах Скиди очень редко. — Не терзайся так. Мне твои старческие чувства знакомы, пусть я и молодой. Я проще к этому отношусь. — Я-то, поверь мне, и сам не морочу голову себе, но бывает так, когда хочется, чтоб кто-то тоже знал об этом. — Мы слушать это негораздые. — Заведено у нас так. — Но чуть-чуть не считается, Скиди! — Клёнг расхохотался и хитро подмигнул. Больше всего сейчас он напоминал резвящегося ежедневно мальчишку без каких-либо забот, оно и к лучшему, что люди видят его не по годам строгим и с каменным сердцем. В это время Скиди поднёс чашу с красной и густой жидкостью мальчишке, несколько кусков мяса и его собственную вяленную рыбу. — Я же не пью вино, не надо, не надо. — от пива, видать, белокурый лишился рассудка – ну откуда вино у старика из Ёрфы? — Это не вино, дружок, это к мясу. В чаше была подкисшая кровь, которую заготавливал Скиди, когда была такая возможность. Клёнг, понюхав, сразу сообразил, что это, но вопреки всему разумному в этом (в том) мире, обмакнул в ней щедро кусочек неизвестного ему мяса и отведал. — Это очень интересно, но откуда ты взял это? — И я ведь за море когда-то плавал, мальчик мой, и я путешествовал…ну вот и подглядел я как-то далеко-далеко, южнее от нас, на краю земли, как люди это едят, словно бы и не в кровь обмакивают, а в мёд или подливу. — Добротный ужин, очень, — силясь и жевать, и говорить, Клёнг вдруг спросил, — Я только в толк не возьму, что за мясо такое, неужели ты кого-то ограбил в моё отсутствие? Или рыбаки проходили мимо? — Ты ешь мясо, да и не спрашивай. — только и было, что отмахнулся Скиди. Белокурый парнишка смутно догадывался, где старик мясо добыл, но лишь пожал плечами и угрюмо сказал: — Так бы и сказал, что чёрта за хвост таскал, а то всё ешь да ешь. Мне-то дела нет до того, что за нечисть я ем – лишь бы вкусно. — Да боялся, как бы с тобой не стало то, что с одним рыбаком, отведавшим у одного…не упомню имени его, угостил он кониной этой рыбаков, а один возьми да издохни после услышанного. Что правда он крещ-… — А хвост дел куда? — Как же? Естественно, что съел. Скелет где-то во дворе валяется. — махнул в сторону двора хозяин землянки да встал с места. Теперь мальчику стало ясно, что это за кости валялись во дворе и ему снова стало досадно, потому что он не застал вживую водного коня, которого мечтал даже нарисовать на дорогом пергаменте из козлиной шкуры и цветными чернилами.

Глава IV

Время близилось, как тогда думалось Клёнгу, к утру, его потихоньку клонило в сон, но мысли, спутанные гривой водной кобылы и разбавленные мёдом, покоя не давали, как и возможности заснуть. Потирая переносицу, он глядел на слабый отблеск пламени. Потом заговорил: — А ведь знаешь, старик, я долго думал над нашим существованием, даже слишком долго. Обращался я к вере отцов, искал я ответы на свои вопросы…вот скажи мне, Скиди, если в начале было Нечто, которое стало Чем-То, значит Ничего не было? — Видать, что не было. — немного опешив ответил тот. — Почему я не могу представить начало до Начала? Я точно знаю, есть начало, а есть и конец, почему так, Скиди? Но старый исландец не отвечал, причём подолгу, чем создавал очень нагнетающую атмосферу и ощущение глупости вопроса. А затем он ответил: — Виной тому наша речь, я так думаю. — Скиди уселся у огня и сам поглядел в окно. Тучи разошлись, в небе показался месяц. Потом он добавил: — Я не могу порой выразить то, что я ощущаю нутром, ну, при помощи языка. Жесты мне тоже мало чем помогают. Хотел бы знать я способ выражать эти ощущения без слов; чувствую, что вечность была всегда, а описать словами не могу. Однако же я и не пытаюсь, потому что не вижу смысла подолгу морочить себе голову. Я покорен судьбе, мы должны быть покорны все судьбе, если хотим вечности. — Твои мысли мне интересны, но я их не понимаю. Покорность судьбе такова, что тебя ждёт конец. — Так вот и будь же ты спокоен, не слишком уж болтливым, непоседливым и уверенным в правде, покуда всё не вызнаешь. На этом двое собеседников замолчали. Белобрысый про себя отметил, что именно этот человек был верно им намечен. Лукавил ли мальчишка, доводы свои приводив – а кто его знает? Он хорошо играл и надеялся не терять навыка. А потом Клёнг произнёс: — Давай ложиться спать, Скиди? Ночь была уже спокойна, пока оба исландца улеглись спать на снопах сена и шкур; совсем одни, в этой глуши, никем неуслышанные и никем не увиденные. И лишь ворону, сидящему на небольшом камушке было известно, о чём беседовали белобрысый и молодой со старым и несчастным исландцы. Птица каркнула, встрепенулась и улетела в неизвестном направлении. Стало совсем тихо.