Путеводная звезда

Не прийти сюда Элиан не мог. Не позволили треклятая совесть и… сны, начавшие преследовать короля Украденных земель с завидной регулярностью. Откуда они являлись? Были порождением его собственного рассудка или их насылал Сияющий король, желая так отомстить за своё поражение? Ответов на эти вопросы аазимар не знал, да и некогда было их искать — всё его время занимали бесчисленные королевские обязанности и пока что успешные попытки скрыть своё беспокойство от Регонгара. Полуорку не стоит знать, что после того, как объятия размыкаются, Элиан не проваливается в глубокий и безмятежный сон, а лежит с плотно закрытыми глазами, старательно подражая ровному и глубокому дыханию спящего. Есть вещи, о которых ни в коем случае нельзя говорить даже самому близкому и родному существу. Нельзя, потому что это не сделает его счастливее или ещё ближе, а отравит горечью вины, которой на самом деле нет. Регонгар и без того долго не мог смириться с гибелью Октавии, виня во всём Сияющего короля, Нериссу, всех Извечных скопом и… себя самого. Это из-за него Октавия прыгнула в треклятый огонь, решив, что его жизнь и счастье важнее её собственной. Доброта, которой в полуэльфийке всегда было слишком много, в итоге отняла её жизнь, оставив ему воспоминания и боль, заглушить которую могла только страсть — жаркая и безумная, поглощающая с головой и не оставляющая времени на самоистязания и копание в прошлом. Полуорк бежал от себя и жалящих воспоминаний в объятия Элиана и это помогало. Сожаления и печаль постепенно слабели, превращаясь в лёгкую и светлую грусть, с которой вполне можно жить, и не просыпаться по ночам, снова слыша последние слова Октавии: «Будь счастлив, Рег!» и звон ключа, который он машинально поймал. А если полынная горечь утраты подступала вновь, Регонгар молча брал Элиана за руку, сильно, до боли сжимая горячие пальцы, пристально смотрел в золотистые глаза и быстро шагал к двери королевских покоев. Он прекрасно знал — не пройдёт и нескольких минут, как Элиан избавится от очередного просителя и последует за ним. Плотно закроет тяжёлую дверь, а его губы тронет та самая улыбка, от которой Регонгар когда-то совершенно потерял голову. — Ты снова отрываешь меня от дел, — процедит аазимар, сжимая в руке волшебный кнут. — Это недопустимо и… — Достойно наказания, — ответит, ухмыляясь полуорк, — так чего ждёт твоё величество?.. А потом слов больше не будет, только хриплое рычание, стоны и крики, которые будут прекрасно слышны в тронном зале, делая удовольствие ещё острее и заставляя забыть обо всём, кроме сильного тела Элиана и его невозможных глаз, которые тот не закрывал даже в самый острый момент. Страсть была лекарством от боли для Регонгара, и Элиан это прекрасно знал и никогда не игнорировал безмолвный призыв, жалея только об одном — его самого это не лечит и не спасает. Дарует всего лишь кратковременное забвение, но стоит только полуорку заснуть на его плече, как пытка совестью продолжается. Это началось, когда Элиан увидел безжизненное тело Октавии, но тогда времени на слёзы и самобичевание не было. Нужно было найти Нериссу и рассчитаться с нимфой за всю кровь, пролитую по её вине, остановить безумие, истязавшее Украденные земли не одну сотню лет, и положить конец Проклятию Сияющего короля. Первый карающий сон приснился аазимару в долгую и хмельную ночь, последовавшую за шумным празднованием победы. Тогда он едва добрался до постели и отключился, едва коснувшись головой подушки и чувствуя рядом тёплое тело столь же пьяного Рега. В ту ночь их не хватило больше ни на что, все силы ушли на последний и самый сложный бой с сумасбродным божеством, но даже усталость и хмель не спасли Элиана от пугающего своей реалистичностью сна. В нём он снова шёл по Дому на краю времени, в сопровождении уже освобождённых товарищей. Шёл, одержимый единственной целью — положить безумию конец и освободить Регонгара и Октавию — любимых соратников и ближайших друзей. Фонарь Эвиндры сиял на его поясе путеводной звездой и, словно, придавал сил и уверенности в том, что у них всё обязательно получится. И магический свет не обманул: Октавия и Рег уже ждали его у открытых клеток — живые, здоровые и улыбающиеся. Полное единство и взаимное доверие спасло их от чар Нериссы и помогло отличить правду от лжи. Убийственная иллюзия утратила силу, а пламя исчезло, не причинив ни малейшего вреда. Любовь оказалась сильнее магии и сохранила две самых ценных для Элиана жизни. И пусть он так и не узнает, каковы на вкус губы полуорка, зато смерть осталась ни с чем, только… почему так больно видеть счастливые искры в голубых глазах Октавии, тонкую талию которой обвивает сильная рука Регонгара? Почему всё происходящее кажется неправильным и… ненастоящим? И в этот момент аазимар услышал издевательское и насмешливое: «Если бы не ты, всё было бы именно так. Ты разрушил их союз и убил её! Принёс в жертву собственной похоти — воистину королевский поступок, не правда ли?» Голос был призрачным и знакомым, он исходил со всех сторон сразу, проникал прямо в мозг и оглушал, наполняя голову пульсирующей болью. Элиан зажал уши, пытаясь избавиться от невидимого обвинителя, прокричал громко и отчаянно: «Неправда!» и… проснулся. Регонгар по-прежнему мирно спал рядом, раскинувшись на постели, и он облегчённо выдохнул, стирая со лба холодный пот и кляня на все заставки молодое вино, которым злоупотребил за праздничным столом. Мало того, что оно свалило его с ног, так ещё и превратило сон в самый настоящий кошмар, упорно не желающий рассеиваться. — Я не виноват… — одними губами произнёс Элиан, обхватывая руками гудящую от боли голову. — Не виноват… — повторил, пытаясь заглушить издевательский голос, иронично вопрошающий: — Разве?.. — Сгинь, — процедил он, наконец-то понимая, кто именно решил отравить ему радость победы. — Ты обещал! В ответ раздался полубезумный смех и еле слышное: «От себя не сбежишь, аазимар. Никогда». — Я люблю его, — прошептал он тогда, бросая взгляд на спящего Регонгара, — люблю… И это была чистая правда. Любовь к полуорку обрушилась на него внезапно, такую обожают воспевать барды всех мастей, ведь нет ничего прекраснее любви с первого взгляда и до последнего вздоха. Элиан считал это полной чушью, рассчитанной на юных романтичных дев, ровно до того момента, как встретился взглядом со связанным Регонгаром в лагере Технолиги. Именно тогда он и пропал. Лишился покоя и сна, как в тех самых любовных романах, и, как зачарованный, слушал жестокие рассказы полуорка, любуясь игрой золотистых искр в его глазах. Упорно игнорируя откровенные заигрывания Октавии, он радовался любому взгляду Регонгара, а комплименты, на которые был так щедр полуорк, отчаянно пытался не воспринимать всерьёз, чтобы не завязнуть в любовной трясине ещё сильнее. Делить любимого с кем-то ещё? На это Элиан был не готов, сама мысль казалась абсурдной, слишком много в нём было ревности и желания быть единственным. Он видел, какими сложными были отношения Октавии и Рега и меньше всего хотел разрушить их окончательно. Не ради неё, ради него. Полуэльфийка значила для Регонгара слишком много, и кто он такой, чтобы лишить полуорка самого близкого существа? Но Октавия оказалась не только воплощением доброты, но и очень тонко чувствующей чужие, даже тщательно скрываемые, страдания. Она так легко и изящно оставила их вдвоём после памятных посиделок в таверне, что Элиан не сразу понял — в небольшой комнатушке нет больше никого, кроме них, а губы Регонгара, снившиеся ему столько раз, касаются его губ уже наяву. Сильные руки нетерпеливо лишают его одежды, а жилистое горячее тело прижимается вплотную. Пылкий, страстный, неутомимый, начисто лишённый ложного стыда и любимый настолько, что представить свою жизнь без него теперь будет решительно невозможно… Элиан пытался. Делал вид, что ему плевать на близость Регонгара с Октавией. Убеждал себя в том, что доволен, тем, что происходит сейчас, и… до хруста сжимал зубы от ревности и боли, когда полуорк проводил ночь не с ним. Запрещал себе даже мечтать о том дне, когда Октавия, наконец-то, станет прошлым, а Рег больше не покинет ложа ради неё. Он просто был рядом с полуорком, от души смеялся его шуткам, неумело пытался хохмить сам и поддерживал во всё учащающихся ссорах, вспыхивающих между Регом и Октавией. Он даже нашёл в себе силы сказать: — Беги за ней! — когда они разругались окончательно. Но Регонгар не побежал. Дёрнулся было, но остался сидеть — оглушённый разрывом и осознанием того, что это конец многолетней связи, дававшей ему силы жить и бороться, даже когда отчаяние становилось запредельным. В ту ночь Регонгар молча лежал в его объятиях, прощаясь с прошлым, а Элиан напрасно пытался избавиться от кощунственной, но совершенно искренней радости. Наконец-то это случилось. Октавия больше не будет стоять между ними и воровать Рега по ночам, которые всегда казались аазимару непростительно короткими. Отныне и навсегда Регонгар будет принадлежать только ему, а любовь наконец-то утратит горький привкус ревности и перестанет терзать ночным одиночеством. А на следующий день Октавия пришла к нему сама. Требовательно постучалась и решительно переступила порог. Спросила, глядя ему в глаза: — Занят? — Нет, — ответил он, отодвигая книгу, которую рассеянно листал всё это время, и ощущая себя на редкость неуютно под её ясным взглядом. И вроде не виновен перед ней ни в чём, но… — Что-то случилось? Технолига… — Не появлялась, — закончила за него полуэльфийка, а потом сняла с пояса знакомый чёрный кнут и протянула ему: — Держи. Мне это больше не нужно. — Тави… — начал Элиан, чувствуя, как по щекам ползёт румянец, к некоторым вещам он ещё не успел привыкнуть настолько, чтобы не стесняться их совершенно. — Я… — Ни в чём не виноват, — скороговоркой произнесла она, — я знаю. Ты просто оказался в нужное время в нужном месте. Ничто не длится вечно, Элиан. — Даже любовь? — сорвалось с его губ. — Особенно любовь, — чуть нахмурилась Октавия, — а такая, как была у нас с Регом, обречена изначально. Рождённая из отчаяния и страха, она держала нас вместе не один год, а когда бояться стало больше не нужно… начала таять, как лёд на жарком солнце. Я никогда не смогу стать «его» настолько, как хочет Рег, а ты… ты, похоже, сможешь. Только помни — одиночество для него смертельно, оно уничтожит Рега гораздо быстрее вина, драк и всех врагов вместе взятых. Не забывай об этом никогда, слышишь? — Да, — негромко обронил он. — Я оставлю его, только если умру, — добавил твёрдо, не отводя взгляда. — А вот этого не надо, — шутливо погрозила ему пальцем полуэльфийка, — без тебя баронству не выжить и проклятие не снять! — Знаю, — кивнул Элиан и добавил, — и всё же… прости, если сможешь. — Прощу, — после показавшейся ему слишком длинной паузы, сказала Октавия, — когда увижу, что ты сделал его по-настоящему счастливым. И ни минутой раньше! — Договорились, — чуть улыбнулся он и ощутил, как ткнулась в руку чёрная рукоять кнута, поколебался ещё мгновение и взял его, чувствуя себя почему-то очень неловко и глупо. А после было ещё много кровавых и страшных сражений, была коронация и ночь, сделавшая их с Регонгаром по-настоящему едиными и счастливыми. Столь откровенным и обнажённым душевно полуорк не был с ним ещё никогда, и Элиан хмелел от глубокой и полной близости, к которой так долго и упорно шёл. Та ночь исцелила его от вины перед Октавией, как он тогда считал — навсегда, и ошибся. Вина вернулась, лавиной обрушившись на него, когда Октавия пожертвовала собой ради их с Регом счастья. Вина хлестала Элиана наотмашь в каждом кошмаре, повторяющемся подозрительно часто. Она отравляла его жизнь, не позволяя наслаждаться заслуженным счастьем, и выносить это аазимар больше не мог. Это и так длилось уже целый год и больше так продолжаться не могло. Потому Элиан и дождался, пока утомлённый страстью и ласками Регонгар крепко заснёт, бесшумно встал с постели, быстро оделся и, набросив на себя покров невидимости, поспешил на городское кладбище. Беломраморный кенотаф Октавии он отыскал без труда, поскольку сам же и велел его установить и возложил первые цветы, благодаря за всё, что сделала для них обоих полуэльфийка. — Ну, здравствуй, Тави, — негромко произнёс Элиан, опуская на белый мрамор лилии, которые она так любила при жизни. — Ты обещала простить, но не сдержала слова, и хотел бы я знать — почему? До сих пор ревнуешь и жалеешь, что отпустила его? Нет… — возразил сам себе, отрицательно качая головой, — ты никогда не была мелочной и мстительной, а я… Не смог бы поступить иначе, доведись нашей истории повториться. Я не настолько светел и добр, чтобы лишить себя счастья и остаться молчаливым созерцателем вашей любви. Я и так отдал этим землям слишком много, и заслужил право быть счастливым, слышишь? И даже если я действительно убил тебя этим… пусть, — добавил решительно и испытывая странное облегчение от запредельной откровенности этих слов. — Я виновен только в одном. В любви. И не раскаиваюсь, слышишь?! — с вызовом бросил в лицо мраморной статуи Октавии. — И даже если бы я знал, чем придётся за это заплатить, не отступил бы, потому что люблю его так, как никогда не любила ты… — эти жестокие и некрасивые в своей правдивости слова дались Элиану непросто, но он должен был это сказать. Признаться, в первую очередь себе самому, что оказался неспособен пожертвовать своим счастьем ради чужой жизни. Это было неприятно и больно, но необходимо, чтобы прекратить пытку виной и примириться с собой раз и навсегда, приняв себя настоящего. — А ты… ты всегда будешь путеводной звездой, сохранившей его для меня и сделавшей нас счастливыми. Спасибо тебе за это и… прощай, — он повернулся к кенотафу спиной и медленно пошёл к выходу из кладбища, слыша в голосе ветра едва уловимое и знакомое до боли: — Прощаю…