Котенок

      Чуя и Осаму уже несколько месяцев жили вместе. Они столкнулись случайно, случайно напились и так же случайно проснулись с головной болью, ютясь на одной узкой кровати. Тогда Чуе было неловко и стыдно, за то что он по-пьяни затащил в дом какого-то человека. Тогда Осаму было плевать, где он оказался и что с ним станет.       Накахара выпил мало и на утро уже был свеж и бодр, Осаму же напился в стельку и к утру ещё не протрезвел, а потому, ненадолго открыв непонимающие глаза, уснул опять, сладко причмокивая. Чуе было немного жалко будить крепко спящего человека, к тому же, Накахара сам впустил его, а значит, его вина значительнее; и он запер спящего в комнате, а сам ушел на работу, но, возвращаясь оттуда, он уже не пошел в бар, а направился прямиком домой, переживая, не натворил ли чего его новый знакомый.       Осаму был недоволен, что его заперли на целый день без возможности дойти даже до туалета или кухни, и первое, что он спросил, когда в замке щёлкнул ключ, было: «Какого черта я тут делаю?»       — Это у тебя надо спросить. — устало выдохнул Накахара. Да, он ждал от гостя хотя бы благодарности, но после смены возмущаться не было сил. — Ты как?       — Нормально. — буркнул Осаму. — Так как я оказался тут?       — Предполагаю, что я по-пьяни пустил тебя. Мы встретились в баре.       Дазай потёр опухшие глаза и внезапно вспомнил обрывки вчерашнего вечера: смердящий запах алкоголя из дешёвой бутылки, разбитая посуда за одним из столов, несколько бокалов дорогого вкусного вина и тепло чужой постели — он, кажется, впервые почувствовал такое тепло. Он смутился и опустил глаза.       — Можно я зайду в туалет? — стыдливо поинтересовался он.       — Да, конечно. — задумавшись, ответил Накахара. Когда Осаму вернулся, он спросил. — Ты далеко живёшь?       — Да нет. — пожал тот плечами, щурясь, заглядывая в окно. — До вокзала тут близко вроде.       — До вокзала? — переспросил Накахара и поморщился — переночевать с бомжом было бы мерзко, но высокий худощавый мужчина, одетый весьма опрятно, никак не был похож на бездомного. — Ты уезжаешь? — он разозлился на себя, что ляпнул с тоном сожаления — с какой стати ему сожалеть о незнакомом человеке?       — А ты хочешь, чтобы я у тебя жить остался? — в ироничном возгласе послышались тонкие нотки надежды. — Мне просто некуда идти. Меня выгнали из съёмного жилья — я бросил работу, и на оплату не хватало. — Осаму нахмурился: все это выглядело так, будто он напрашивается на то, чтобы его пустили перекантоваться на несколько дней или недель, пока он не найдет работу со стабильной оплатой.       — Ну… — Накахара почесал голову. — У тебя совсем нет денег?       — Не-а. Вчера пропил последние.       Чуя задумался: выгнать человека без денег на улицу — абсолютно негуманно, но позволить ему остаться — не опасно ли? Есть ли какая-то гарантия, что он не вор и не убийца? Поступить правильно было очень тяжело — почему-то захотелось помочь этому несчастному, как ему показалось, человеку. Ведь Чуя знал, каково быть одному, когда от тебя отказываются все; знал, каково брать на себя слишком много работы, чтобы почувствовать, что в тебе нуждаются; знал, каково это — отчаяться; но он знал, как найти в себе силы.       — Слушай, как тебя зовут? — вдруг спросил он и присмотрелся к шатену, находя в чертах его лица что-то знакомое.       — Осаму.       — Так это ты…       — Я?       — Ну это, молодой писатель, про тебя ещё в газете напечатали. Мол, восходящая звезда и все такое. — Накахара замолчал, будто вспоминая что-то ещё. — Ах, да, мы же вместе из школы выпустились, ты ещё помогал мне в последние два года, когда отец напивался.       — Я помню про школу. — Дазай потупился — он ведь сразу узнал в низкорослом пареньке бывшего ученика школы и все гадал — вспомнят ли его. Газет он не читал, да и вообще внимание к своей персоне привлекать не хотел — ну пишет и пишет, есть талант, были бы деньги с этого таланта. Ему ведь совсем скучно было работать в банке и считать чужие сбережения, видя в глазах богачей только зверскую алчность; а доход с маленьких тиражей был минимальным — ему все время казалось, что вся проблема в том, что пишет он недостаточно живо и красочно, его герои будто мертвы, потому что ничем не очарованы.       — Ладно. — вдруг манул рукой Накахара. — Оставайся. Ты же выручал меня, когда я уходил из дома, а кроме твоей семьи меня нигде не любили.       — Спасибо.       И Осаму остался. Поначалу это было просто квартирантство, только спустя пару недель Чуя понял, что оставил Дазая вовсе не из-за жалости, гуманности и чувства, что надо добром за добро отплатить. Его привлекла харизма сожителя, он тонул в его глубоких глазах и наслаждался тем, что захлебывался безвозвратно. А Осаму вспыхивал, когда яркие пряди, точно язычки пламени, мелькали рядом с ним. На него вдруг нисходило вдохновение, и он писал, пока восходящее солнце не гасило его. В творческой карьере был небывалый подъем: повести наполнились красками, герои наконец-то ожили.       Это не было просто дружбой. Это была та тайга, которую они несли с времен средней школы.

***

Осаму и Чуя жили душа в душу, но спали по разным комнатам по обоюдному согласию: после первой осознанной ночи вместе, каждый из них решил, что больше не ляжет с партнёром в одну кровать. Потому что Осаму не мог уснуть, не просидев в своем дурацком телефоне до рассвета. Он будто нарочно, чтобы помешать, ставил самую высокую степень яркости и светил экраном в лицо спящего Накахары. Потому что Чуя слишком громко храпел и больно лягался, оставляя не заживающие по неделе синяки и безумно раздражая Дазая. Он даже не пытался лечь так, чтобы молотить ногами не по живому телу, а хотя бы по матрацу. И никто из них не хотел менять свои привычки. Чуя злился, и злился в открытую: ему каждую ночь хотелось обнимать не подушку, а Дазая. Он предлагал тому выкинуть телефон и засыпать вовремя, но Осаму только ухмылялся — у него свои условия. Он тоже хотел держать, засыпая, не мобильник, а руку Накахары, но для этого рыжий должен научиться не пихаться — Дазай не любит, когда с утра ломит все тело. Он тоже злился на самом деле, но наблюдать за бранящимся знакомым слишком занимательно — слова, окрашенные в несуразные оттенки, прекрасно складывались в предложения его текстов.       Все равно после двухминутной перестрелки, стороны мирились, и между ними снова царила идиллия. Да, желание никуда не исчезало, но пыл немного утихал.       Осаму так и не нашел работу по специальности, но теперь у него были деньги, и он в какой-то степени ощутил себя свободным. Конечно, ему вряд-ли бы хватало на съёмную комнату, но съезжать от Накахары он не планировал — коммуналку они делили поровну, и накладно никому не было. Хозяин квартиры теперь возвращался с работы намного раньше — необходимость быть нужным осталась, но он был нужен дома, а не на работе; это была взаимная здоровая привязанность, не изматывающая глупыми обязательствами.

***

      Однажды, задержавшись на работе и возвращаясь затемно, Чуя проходил мимо стройки. Моросил противный холодный дождь, и Накахаре хотелось как можно скорее оказаться дома под теплым пледом. Внезапно он услышал тонкое жалобное мяуканье и остановился: звук шел из-под профлиста. Чуя осторожно наклонился, но во мраке ничего не было видно. Достав телефон, он посветил фонариком и заметил на досках маленького мокрого котенка. Тот жалобно и хрипло повизгивал, забито смотря на человека.       — Эй, кис-кис-кис. — позвал Накахара, распахивая ладонь. — Котя, иди сюда, не бойся.       Но котенок не вышел: только ещё жалобнее вжался в бетон. Дождь застучал с большей силой.       — Котя, котя, кис-кис. — звал продрогший Чуя. Оставлять это маленькое чудо было очень жалко, и он не мог уйти, зная, что от голода и холода мокрое облачко может умереть. И тогда он протянул руку. Котенок, видимо, настолько ослаб, что даже не отшатнулся и позволил себя взять. Чуя шикнул от боли, разодрав тыльную сторону ладони о гвоздь, но это сейчас его почти не волновало — он держал за шкирку маленький живой комочек. Он расстегнул ветровку и посадил туда коенка. «Осталось оповестить об этом Осаму. — подумал Накахара и вздохнул. — Впрягаться во все заботы тоже ему придется, бездельнику.»       Кот на удивление тихо сидел, уцепившись коготками за толстовку. Ему было мягко и тепло.       — Эй, Осаму, смотри. — позвал Чуя с порога, наклоняя голову вперёд и отряхиваясь от капель.       — А? — отозвался тот и лениво поднялся с дивана. — На что смотреть? На воду? — недовольно посмотрел он на залитый пол, выйдя в прихожую.       — Да нет… — Накахара расстегнул ветровку и из-под нее показалась мокрая белая мордочка. — Вот. Как тебе?       — Мило. — сдержанно ответил Дазай и улыбнулся. — Как зовут его?       Чуя улыбнулся в ответ и пожал плечами. Ему казалось, что партнёр будет непременно против кота в квартире — ведь учует же, что ответственность будет на нем!       — Я думал, ты начнёшь ревновать. — не подумав ляпнул Накахара.       — К коту? — Осаму поднял брови. — Ты что, гей-зоофил?       — Мда, тупая шутка. — надул губы тот и опустил питомца на пол. — Только не стебись надо мной, а.       Шатен состроил пальцами что-то вроде «ок» и присел перед котёнком, пытаясь разглядеть его глаза. Они были очень красивы — в них смешались два несочитаемых, но таких подходящих друг другу цвета, как словно это было что-то, что написал Осаму.       — Эй, хватит сидеть на полу. — фыркнул пришедший. — Его помыть надо.       — Ну так помой. — будто удивился Дазай.       — А у меня — вот. — Чуя показал раненую руку и гордо удалился.       За ужином Чуя сунул Осаму листок.       — Вот, завтра надо купить. — провел пальцем по пунктам он. — Лоток, хороший корм, капли в холку против блох.       — Этот корм стоит дороже нашей еды. — возмутился шатен, смотря в интернете, где можно это все купить за один раз.       — Ну ничего. Повод тебе найти работу.       Осаму фыркнул, но ничего не сказал.       К следующему вечеру у них дома стояли миски, лоток, квартальный запас корма и ещё и лежанка. Ацу, как они назвали малыша, раскинувшись на лежанке, крепко спал.       — Зря ты ее купил. — хмыкнул Чуя.       — Не ты, так может Ацу спал бы со мной.       — А ты храпеть и биться перестань.       — А ты мобилу свою выкини.       Котенок радовал глаз. За несколько дней он будто немного подрос. Глазки стали ярче, а шерстка пышнее. Одно только огорчало — он никак не мог привыкнуть к тому, что лоток предназначался не только для копания в песке, и бесстыдно ссал на мохнатый ковер в комнате Накахары. И, какие бы методы Чуя не использовал, все было тщетно.       — Осаму, купи спрей, который приучает не гадить, где попало. — попросил однажды он. — В любой зоомагазин зайдешь и попросишь. Нет сил уже — Ацу взрослеет, мой ковер весь провонял.       Дазай хихикнул, но согласился. И, пока хозяина квартиры не было дома, он купил спрей и несколько раз брызнул на ковер. Но, вспоминая слова консультанта зоомагазина, что кот может отомстить и начать гадить на кровать, он, не жалея, выплеснул половину бутылька на Чуину кровать, потому что она стояла рядом с ковром, а сам ушел, оставив спрей на видном месте — чтобы в случае чего им воспользовался Накахара.       Чуя снова задержался на работе, но гавкаться с Дазаем из-за неприготовленного ужина не было сил — ему едва хватило их на то, чтобы переодеться. Он краем глаза заметил спрей и слабо улыбнулся, отметив для себя, что Осаму хоть что-то полезное сделал. Накахара плюхнулся на кровать, предвкушая желанный отдых, но тут же вскочил — сонливость как рукой сняло. Его кровать была мокрой и жутко пахла кошачьей мочей.       — Что это, черт возьми, такое? — закричал он так, что сонный Осаму тоже мгновенно проснулся.       — А? Что? — влетел он в комнату, выпучив глаза.       — Я спрашиваю, что за дерьмо?       Дазай принюхался и сморщился. Пахло очень неприятно и резко. Чуя сощурился, его взгляд снова упал на бутылку средства «не гадить».       — Скажи честно, ты издеваешься? — в лоб спросил он.       — Да что я опять сделал не то? — обиделся Дазай. — Можно подумать, я виноват в том, что твою кровать перепутали с лотком.       — Интересно, кто тогда? — Накахара сунул спрей в лицо Дазая и нахмурился. — По-твоему моя кровать — туалет?       Осаму прочитал надпись и рассмеялся. Вместо «не гадить» спрей носил название «приучение к туалету».       — Извини? — заискивающе пролепетал Осаму. — Я не смотрел, что мне дали.       — Смотреть надо. — почему-то Чуя даже не злился. — Я прощу тебя, конечно, но спать теперь я буду с тобой, понял? И без твоего дурацкого телефона.       Осаму искренне рассмеялся. Он был счастлив.