Ты главное дыши

Если меня сейчас б спросили, Чего желаю больше жизни, Я отвечал бы невпопад: «Дыши, прошу, дыши, Не превращайся в хладный труп». Дыши — сорву я голос. Дыши — моя молитва, Хоть таких как я не любит бог. И пусть всё кажется мне глупым. Цепляясь пальцами за кожу, Я лишь молю — дыши.

— Я хочу сдохнуть от твоей руки! От твоей, Итан! — Итан, убей меня. Пусть лучше ты. Я не хочу снова… — Итан! Итан! Итан!!! Голос, один единственный голос, который стал наваждением, он звучал прямо в голове, где-то глубоко-глубоко, так что не вырвать, не вырезать, словно опухоль. Он множился, наслаивался друг на друга, переходил на шёпот. Раньше он будоражил, заставлял вздрагивать от непонятного наслаждения, а теперь вызывал почти что животный ужас и сжирающий стыд. Стыд за… За всё, в сущности. За отказ, который почему-то выглядел предательством. Было нечто тогда в лице посерьёзневшего хозяина фабрики. Нечто сломленное. За опоздание, за беспомощность, за игнорирование протянутой руки во второй раз. О, боги, кто бы мог подумать! Гейзенберг — да протянул ему руку в чёрной грубой перчатке второй раз! И Итан второй раз отверг её, даже с каким-то злорадством, мелькнувшим на секунду. — Итан, да чёрт с тобой! Просто убей меня! Что тогда творилось с его охрипшим, даже осипшим голосом, прерываемым кашлем? И внутри ничего не дрогнуло, пока Итан не отвернулся. А когда дрогнуло, сорвавшись порванной струной, — было уже поздно. Слишком поздно. И это видение будет преследовать его гораздо чаще, нежели призраки тёмных коридоров замка Димитресску, пыльных углов особняка Донны, пастей жутких оборотней и смрадного запаха гниющих трупов, восставших из могил, чтобы ещё помучить его. Куда уж больше? Оказалось, больше можно. Меньше нельзя. Уинтерс пришёл в себя одним рывком, с трудом, превозмогая боль в грудной клетке, приподнимаясь на локтях. Он с непониманием осмотрелся, садясь окончательно и хлопая по карманам и по грязному полу рядом в поисках оружия. Всё на месте. Немного покрутив головой, Итан понял, что заснул в одном из покорёженных домиков, а после свалился со стула, на котором и задремал, склонившись над очередными записями. В потрескавшееся окно пробивался бледный и слабый солнечный свет. Удивительно, как его не сожрали к чёртовой матери. Парень поднялся, стараясь не совершать резких движений. Он опёрся руками на стол, выдыхая. По-настоящему волшебное лекарство из реагента и травы лечило раны, но их было уже слишком много. Казалось, что всё тело превратилось в один сплошной синяк, сдобренный трещинами в костях. Вокруг было по-утреннему тихо. Если закрыть глаза и не вдыхать запах затхлости брошенных помещений, то можно вообразить, будто он в обычной деревне, где просто проводит выходные. Но воспалённые глаза больше не закрывались, потому что в мозгу щёлкнуло. Здесь опасно, а отдых — штука дорогая. И он вовсе не на даче, где зеленеет трава. Он так и не спас дочку, не достал последнюю колбу, не убил эту суку — матерь Миранду, не… Не разобрался в себе. — И как там, за пределами деревни? Когда разберусь с этой тварью, обязательно уж отправлюсь туда. А то здесь — дерьмовое кладбище, и всё. Уинтерс с болезненным стоном ткнулся лбом в кулак, перетянутый грязным, пропитанным уже тёмно-коричневой кровью бинтом. В ушах начало звенеть, будто он опять бежал десятикилометровую дистанцию. Именно сейчас, не после всех увиденных ужасов, включавшие распиленную на части дочь, а именно сейчас ему хотелось всё забыть. Всё до последнего штриха, слова, взгляда. Блядский мудак в шляпе. Кажется, он успел прихватить с собой и так державшуюся на соплях крышу Итана. Мудак. Итана в нём раздражало всё. Вкрадчивый голос, вечная усмешка, не причёсанные волосы, мятый плащ, несуразная кувалда, сверхпособности, мешавшие его угробить, нескрываемое желание использовать Итана и Розу. Что ж, радуйся, теперь тебя ничего не будет так задевать, так прошибать, так эмоционально шатать. Итан резко поднялся, поворачиваясь к кривой двери и беря в ладонь подтупившийся нож. Пора идти дальше. Стоило бы залезть на чердаки двух домов, раздобыть еды и решить самую главную проблему. Как избавиться от Миранды? И вернуть последнюю колбу, конечно. Блондин старался не думать о том, что будет делать, когда всё-таки получит её. Как будет собирать и воскрешать дочь?! Не думать. Главное — не думать. Просто действовать на автомате, чётко, без осечек. Шагать, разбивать, отбиваться, оборачиваться, бежать. Думать будет после. Уинтерс, открыв ветхую дверь с ноги, медленно двинулся по улице, прислушиваясь к каждому шороху. Всё тело было напряжено, готовое в любой момент уйти в сторону или припасть к холодной земле. — Нам конец, Итан. Ха, не смеши, мы в одной лодке — хочешь ты того или нет. Блондин поднял глаза, казавшиеся стеклянными и застывшими, и посмотрел в сторону ворот, которые он, будто и совсем недавно, открывал жутковатым ключом, а они, распахнувшись, через ссохшиеся кусты привели его к фабрике. К той самой фабрике. Сорванная с петель дверь. Стол с длинной трещиной посередине. Разбитая лампа, что чуть ранее дарила мягкий, утешающий свет, плясавший на краю шляпы, на широких плечах и краешке губ. Разорванные в клочья бумаги, фотографии и распечатки. Проткнутый длинным охотничьим ножом дневник в кожаной обложке. И кровь. Много крови. На столе, полу, стуле, откинутом к стене. Он видел много крови, но почему-то именно эта, ударившая в нос страшно сильным запахом железа, напугала больше всего. Его чуть не стошнило прямо там, пока он, дрожа всем телом, словно под сильнейшим ветром, перешагивал через лужи и пятна, рассматривая весь погром, разрушивший уютную комнатушку. Итан вскрикнул и бухнулся на колени, зажимая уши ладонями, хоть никаких звуков кроме звона не было. Земля под ногами будто ходила ходуном, как при землетрясении в десять баллов. Это нервы окончательно сдали? Или всё дело в том, что кровь эта явно принадлежала не матери Миранде? А кое-кому другому. — Ты даже после смерти продолжаешь надо мной издеваться!!! — крикнул Итан, не слыша собственного голоса. Всё вокруг заполнил причмокивающий звук от подошв, наступивших в застывающую жидкость. — Хватит!!! В раскалённое, плавящееся от выворачивающих наизнанку воспоминаний сознание проникло смутное понимание того, что слева что-то зашевелилось. Итан, ведомый лишь выработанным навечно автоматизмом, подскочил, уворачиваясь от атаки, которую ощутил боком. На то место, где он только что сидел, приземлился крупный заросший оборотень. Блондин вскинул оружие, спуская в монстра целый магазин. К сожалению, по-другому с ними было не сладить. С каждым разом они были всё сильнее и живучее. Или это просто силы заканчивались? Уинтерс провёл кончиками пальцев по щеке и губам, словно стирая невидимую паутину, а после зашагал дальше, пытаясь сосредоточиться на конкретных предметах вокруг. Он где-то читал, что это помогает при начале панических атак. — Итан, а ты мне нравишься. Забавный ты, и удачливый… Зайдя в нужный дом, Итан скользнул взглядом на старенький телевизор, ютившийся на столе. И эта вещь снова напомнила о силуэте в шляпе, от которого тянулся тяжёлый запах сигарет, из-за которых першило в горле. Гейзенберг будет преследовать его вечно, будто в отместку за отказ. Что было бы, согласись Уинтерс? Смогли бы они вдвоём угомонить Миранду? После того, что она сделала с неверным сыном, Итан мог лишь догадываться, ударяясь в холодный пот, что она сделает с ним самим. Пока блондин поднимался по лестнице, его мозг против воли прокручивал воспоминание, казавшееся свежим. И плевать, что это было почти неделю назад. Это ведь такой небольшой срок для того, кто навечно перестал быть человеком. Да, Итан больше не имел права считать себя человеком. Он такой же монстр. Только не совсем уродливый. Воспоминание с острыми краями, которые резали черепную коробку изнутри, словно ему запихали под кожу механизм с кучей шестерёнок, задевающих стенки в ехидном медленном, садистском движении. Вот он собирается распахнуть ворота, ведущие на небольшую площадку, где горделиво раскинулась повозка Герцога. Но его окликает прокуренный голос, и блондин, ненавидя себя, останавливается и поворачивается к тени между деревьями. Гейзенберг не показывается из тени, словно ему есть что скрывать, хоть Уинтерс уже запомнил наизусть каждый его шрам на лице. Но вдруг там появились новые? Итан метался между двумя огнями, коря себя за то, что стал его снова слушать, и за свою холодность, за то, что не подошёл, не заставил посмотреть себе в лицо. Он то ли трус, то ли дурак. Не мог ни послать Гейзенберга, ни переменить принятое на эмоциях решение и приблизиться к нему. Мужчина говорит привычно насмешливо, но что-то режет слух, какая-то нота в его голосе. Даже сейчас Итан не мог определиться, что это была за нота? Сердце, которое вообще восставало против него как в своей нормальной работе (вечно спотыкалось и заходилось), так ещё и в чувствах (он ведь так и не смог пустить пулю в лоб этому психу), настойчиво подталкивало, наверное, самый логичный ответ. Нота страха. Блондин не мог поверить, что Гейзенберг — сильнейший из Лордов — боится настолько, что не может отлично это скрыть. Что тот вообще способен на такие эмоции. Но что-то случилось в тот промежуток времени, когда он сбежал с фабрики, отвергнув первое предложение, и этим странным разговором. — Итан, пристрели меня, чёрт тебя дери. Просто сделай это. Гейзенберг смеётся на делано-холодные вопросы Итана, отодвигаясь ещё дальше в тень, а потом просит убить его. Просит снова и снова, перебивая и повышая голос, будто у него заел проигрыватель в глотке. Но Уинтерс, убедив себя, что это очередная непонятная уловка, отворачивается, чтобы продолжить путь. — Тряпка! А после этого, уже ночью, он отправился вновь на фабрику, потому что его разум взрывался от вопросов и сомнений. И, как он уже сознался сам себе, стоило голосу Гейзенберга стихнуть с явным разочарованием, внутри у него всё оборвалось. Что могло так укусить Лорда, чтобы тот просил смерти у него, обычного смертного? Просил. Смерти. Придя на фабрику, Итан понял, что его укусило. Он был уверен, что хуже дочери в колбах, в его никчёмной жизни уже ничего не будет. Блондин забрался на чердак, чуть не провалившись на последних ступеньках, подточенных древесными жуками и плесенью. Быстро осмотревшись, он присел возле очередного ящика-сейфа, роясь по карманам в поисках отмычки. Голова не соображала, будто Уинтерс был пьян три дня кряду. Его били поддых чувства. Ненависть к Миранде, страх за дочь, усталость, кажется, сотни бессонных ночей, тупая тоска по Мии и теперь ещё это. Вина за то, что бросил Гейзенберга. Именно она, жгучая, словно дорогущее вино. И такая же мерзкая как похмелье после. И, конечно, ужас. Ужас, выдавливающий из него ту скудную еду, которую удавалось получить у торговца. Животный ужас. Разобравшись с замком, блондин извлёк оттуда целых две коробки патронов для пистолета. Это был отличный улов, и он стоил скрипучей лестницы. Спускаясь на первый этаж, Уинтерс проклял эту пресловутую лестницу, мысленно, двулично благодаря её за то, что заняла пару минут времени. Чтобы, блядь, не думать! Не думать, почему перед глазами расплывались акварелью на мокрой бумаге серые пятна окружающего мира. А стоило им расплыться в неразличимую массу, как перед внутренним взором непонятным монументом восставала залитая кровью комната. Итан, если бы не ощущал кошмарной жажды, сдавившей горло, заскулил бы. Он потерял жену. Он потерял дочь. Он потерял ещё что-то очень ценное и важное вместе с хихикающим ублюдком. Ему пора в палату с мягкими стенами. Сложись другие обстоятельства, смог бы он назвать Гейзенберга… другом? Упаси Боже. Итан даёт себе звонкую пощёчину, потому что рядом нет никого, кто сделал бы это. Ему казалось, что его сознание двоится. Одна часть отплясывала, пусть прихрамывая на ушибленную где-то в погонях ногу, распевая счастливый гимн, ведь Итана избавили от второго (а может и первого) по опасности врага, и ему даже не пришлось изворачиваться и тратить патроны. А вторая сгибалась пополам от настоящей боли, выкручивающей лёгкие, разбивающей сердце об рёбра. Итан будто лишился не пары пальцев, а собственного проклятого сердца, оказавшегося зажатым в когтистых лапах отчаяния. Парень вздрогнул всем телом, как будто в лихорадке, и в панике опустил глаза вниз. Ему на мгновение показалось, что в грудной клетке действительно зияет рваная, неровная дыра, из которой толчками вытекает тёплая кровь. Но нет, это были лишь игры воображения. С каждой такой сценой в мысли Уинтерса настойчиво прорывалось предположение о том, что он вновь дышит какими-то галлюциногенами как в доме Донны. Но как это проверить? Если так пойдёт и дальше, он будет уже не в состоянии сражаться с оборотнями, что уж говорить о Миранде. — Неплохо ты развлёкся с моей фабрикой. Поубивал кучу солдат и думал тебе всё сойдёт с рук? Итан очнулся вновь, вынырнув с самой глубины. На этот раз на каменных ледяных ступеньках очередного пустующего дома. Он и не помнил как сел сюда и снова задремал. Или же потерял сознание? Блондин откинулся на ступеньки, глядя в серое пасмурное небо, похожее на грязную палитру художника, где он случайно смешал все-все краски, а после, пытаясь исправить ошибку, залил белого. Получился грязный размалёванный цвет. Облака висели низко и то и дело роняли редкие снежинки и небольшие слипшиеся комья. Эти судорожные сны, обязательно с голосом Гейзенберга, преследовали его, стоило прикрыть глаза. Они выматывали, словно Уинтерс бежал марафон. — Пожалуйста, оставь меня в покое, — одними губами пробормотал Итан, глубоко вдыхая сыроватый воздух, тяжело оседавший во рту. Он не понимал как подниматься и идти дальше. Рационально поразмыслив, Уинтерс пришёл к закономерному выводу, что без сильнейшего сынка Миранды эту каргу не победить. Как ему бороться дальше, неся на себе бремя неизлечимой вины?  — Итан, хах… Итан, с каких пор ты стал таким серьёзным? Итан, хочешь я скажу «пожалуйста»? Если ты не хочешь заключать со мной союз… То избавь меня от этого. Итан… Сколько отчаяния было в его голосе на самом деле? Сколько боли и бессильной злобы за стёклами очков? Он ведь не тронул его. Не убил, не пригвоздил железяками к стене, дабы вынудить, заставить. Он просил помощи. Тогда, стоя за деревом, Гейзенберг уже не желал навредить ему или использовать. Почему Итан всю жизнь был таким тугодумом? — Итан, пожалуйста. Уинтерс опять глубоко вдохнул, но выдохнуть не мог. Горло словно кто-то обхватил сильными, но не дружественными ладонями, душа, выдавливая что-то с самого дна. — Не подумай, что я сдался. Нисколько нет, но, честно, я понимаю, что без тебя и Розы мне не угробить эту суку. Всё-таки я инженер — рассчитывать — моя страсть. Что ж… Я опять иду у неё на поводу. Чёрт, всю жизнь в клетке. Сдался. Или это Итан его сломал? Глаза закрылись, ведь веки резко отяжелели, став весом не меньше пары тонн, а выдох всё ещё не срывался с приоткрытых губ.

***

— Итан! Итан! Мать твою… Итан! Да приди в себя, идиот белобрысый! Знакомый голос ворвался в темноту без единой точки света, ударяя всей своей мощью по барабанным перепонкам, которым и так уже досталось немало под рёвом тварей. А следом за голосом прилетел ощутимый удар-затрещина, который заставил закашляться, будто Уинтерс только что вынырнул из-под толщи океанской воды, забившей лёгкие. Парня затрясли с завидной силой, которой точно стоило найти более масштабное применение. — Да блядь, если ты сейчас же не откроешь глаза, я заберу твою дочь и воспитаю из неё разбойницу! — Ч-что за… — наконец осознав, что трясут его вполне серьёзно (да и угроза не низшего порядка), Итан, приложив все имевшиеся силы, открыл глаза. Он был уверен, что перед ним очередной кошмар, сопротивляться которому больше не было ни смысла, ни возможности. Когда окружающий мир приобрёл чёткие черты, Итан рассмотрел склонившееся над ним такое же знакомое как голос лицо. Чёрные круглые линзы очков, спущенных до края носа, благодаря чему из-за них зорко и пристально, как обычно, въедливо смотрели серые глаза; седые довольно длинные волосы, такие же грязные, слипшиеся, обрамляющие грубо вытесанное лицо с щетиной и усами; шляпа, от которой несло машинным маслом и гарью. Разум отказывался воспринимать эту картину, поэтому Уинтерс продолжал тупо разглядывать каждый шрамик и чёрточку. — Ох, ну наконец-то, ленивая ты задница. Итан, я уж решил, что ты копыта отбросил. Думаю, ну даёшь. Не разочаровывай меня так, дорогуша, — мужчина поправил шляпу, сдвигая её к затылку, и его лицо скрылось из поля зрения, а рядом раздалось шебуршание и лязг железа. — Поднимай свою бедовую, но удачливую башку, и выпей-ка вот этого. Только шустрее, у нас куча дел. Итан медленно сел, морщась от всё ещё звенящих в голове колокольчиков, и повернулся. Хозяин фабрики сидел на полу, роясь в своих обширных карманах, а возле ладони Уинтерса стояла стеклянная небольшая бутыль, похожая на те, в которых он хранил реагент. — Гейзен… — голос сорвался. — Карл? Неверие плещется в слоге короткого имени, которое жжёт губы, будто Итан взял в рот настоящий уголёк из камина. В горле всё также сухо, а руки дрожат, поэтому он сжимает их в кулаки, пытаясь унять. Мужчина недоуменно поднял глаза. Нет, даже больше — удивлённо, изучая каждый сантиметр сидящего перед ним так, словно видел его впервые. — Впервые называешь меня по имени. Забавно у тебя выходит, — как обычно усмехнулся Гейзенберг, тряхнув волосами. Как обычно. Гейзенберг. Не осознавая собственных действий, блондин протянул к нему ладонь, пока мужчина вновь уткнулся в перебирание содержимого своих карманов. Пять ещё целых пальцев вцепились в его плечо, судорожно хватаясь изо всех сил за ткань. Гейзенберг всё также непонимающе развернулся к Итану, а после невольно присвистнул, когда блондин, ещё больше побледнев, притянул его к себе, хватаясь и второй рукой за воротник плаща. Его губы едва заметно подрагивали, а в зелёных, немного выцветших глазах, метались тени. Карл подумал, что этот придурок сейчас опять грохнется в обморок. — Так ты жив?! — внезапно рявкнул Итан, тряхнув Гейзенберга (тот этого и не заметил, слишком неравносильным было их соотношение во всём). — А ты думал, что я умер? — вскинул бровь мужчина, фыркая. Он не до конца понимал, что творилось с его недосоюзником, недоврагом, недодругом, но это было занимательное зрелище. Бледный блондин со всклокоченными волосами, ещё более чумазый, чем в последнюю их встречу, краснеющий, цепляющийся за него, будто за единственное спасение. Хотя, судя по тому, в каком виде Четвёртый Лорд нашёл парня, тот был о-очень близок к тому, чтобы свести счёты с жизнью. — А, так ты поэтому надышался дряни и сложил ручки? Ох, не думал, что я тебе настолько дорог, что ты без меня не мнишь своей жизни. Знал бы — посидел бы в кустах. В ущерб планам, но зато какое зрелище! — инженер хихикнул, но потом оборвал себя, вскидывая уже обе брови, выражая высшую степень уже, пожалуй, шока. Итан, вместо обычной перепалки, опустил голову, пряча лицо за отросшей чёлкой. Его плечи с накинутой грязной изодранной курткой подрагивали. — Итан? Что с тобой произошло? — поинтересовался Карл, который при виде вроде бы приятной для себя картины — сломленный человек, что может быть лучше, — испытал лишь волнение и холодок, пробежавшийся по груди. Мужчина вытянул руки из карманов, приобнимая ими Уинтерса за пояс. Так аккуратно, словно Итан был по меньшей мере из дорогущего стекла. — Я был уверен… Что ты мёртв… Что тебя убила Миранда… Я же видел всё это… — ладони Итана ослабли, он даже хотел было отстраниться от Гейзенберга, чтобы зарыться пальцами в волосы, схватиться за голову, не в силах переварить опять перевернувшийся чёрте-как мир. — Ты про кровь? Ну да, покромсала она меня знатно, не отрицаю, — Карл мотнул головой, обнажая шею, на которой виднелся край грязного бинта, торчавшего из-под футболки. — И я очень надеюсь, что она тоже поверила в то, что убила меня. Ведь это наш козырь! Кстати, если ты не понял, в этот раз мне уже плевать на твоё мнение. Похер на союз, ты просто соберёшь сопли в кулак и поможешь мне. Это не обсужда… Начавшуюся величавую речь Карла прервал сам блондин, который вскинул голову и, поддавшись вперёд, прижался своими обветренными, сухими губами к губам Гейзенберга. Тот лишь на мгновение растерялся, а потом грубовато сгрёб Итана в охапку, почти усаживая себе на колени, и укусил его за губу, заставляя открыть рот, а сам тем временем стянул очки с переносицы. Лорд улыбнулся, ловко пользуясь предоставленной возможностью, чтобы изучить Итана именно с той стороны, с которой давно хотел. О, да, его планы даже не нужно воплощать в жизнь особо хитроумным способом! А Уинтерс потерялся. Когда он наконец принял тот факт, что Гейзенберг в очередной раз всех (и его в том числе) наебал своей смертью, в голове щёлкнули шестерёнки, раньше ранившие и раздиравшие. Парень просто хотел ощутить тепло чужого тела, почувствовать его дыхание, смешивающееся с его собственными, поймать каждый вздох. Каждый чёртов вздох. Пальцами зарыться в волосы, смахнуть шляпу, прижаться ближе, чтобы просто знать, что он жив. Что он здесь, такой же уверенный и сильный. Лишь помятый, покусанный, с порванным краем плаща. Но живой. Поцелуй горчил от вечного запаха и вкуса табака, которым пропитался весь Карл изнутри. Он был грубым, почти страстным. Щетина Гейзенберга царапала щёки Итана и кололась, а его руки, явно не контролируемые, сжимали, оставляя вскоре нальющиеся багровым синяки. Но это было то, что нужно. Итан хотел именно этого. Каждое движение, соприкосновение языков, каждый отяжелевший вздох — это было необходимым. Парень опасался, что по щекам хлынут слёзы, но этого, к его счастью, не произошло, только в горле снова запершило. Наконец Итан отстранился, превозмогая сам себя, потому что поцелуй, поднявший все возможные эмоции, был этим чересчур сладок. С трудом оторвавшись, блондин посмотрел в серебряные глаза. Живые, не застывшие стекляшки, которые тоже ему начали видеться. Это всё был сон, жуткий сон… Карл здесь, рядом с ним, и сейчас не заботит, как будет чуть позже стыдно, как неловко. Мужчина недовольно скривил губы, пытаясь снова притянуть к себе Итана, и тот не может сопротивляться, но всё же старается, чтобы иметь секунду-другую запечатлеть это по-своему обаятельное лицо намертво в памяти. — Ну, чего тебе? — чуть-чуть капризно спросил Гейзенберг, скользя сильной ладонью, под которой так и хотелось намеренно прогнуться, по позвонкам Уинтерса и облизываясь на манер зверя, дорвавшегося до мяса. — Дыши, — выдал, снова удивляя, этот безбашенный везунчик. — Просто дыши. Итан был не готов терять ещё кого-то. И счастье, немного запоздавшее, переполняло его. Он был согласен на всё. Потом, чуть позже, он будет отворачиваться, краснеть, отказываться от всего что наговорил, но сейчас до страшного нежно целует Карла в губы, нос, а тот намертво впивается в его шею, оставляя тёмные засосы и стягивая куртку, чтобы ещё пару мгновений спустя, крепко удерживая блондина, усадить его на собственные бёдра. Карл не знает, что происходило с Итаном, пока он был занят зализыванием ран, а Итан не знает, что нашло тогда на инженера, когда тот просил его убить, прежде чем столкнулся лицом к лицу с разъярённой матерью. На вопрос об этом Гейзенберг отвернётся, ухмыльнётся или пригрозит своим молотом. Итан сдастся и заключит сделку с этим чокнутым демоном, который впитался в него, просочился в каждую вену, в каждый капилляр. А Карл будет незаметно приглядывать за ним, пока тот забывается неспокойным сном на сыром полу. Это всё сейчас неважно. Карл скучал по Итану. Итан скучал по нему, уверенный, что похоронил свой рассудок вместе с якобы погибшим Лордом. Важно лишь то, что они оба дышат.