Ночные посиделки

* * *

Самый подходящий, как мне кажется, саундтрек к работе – Léon (1994) – Tony The IBM Дом гвоздями заколочен, кто идет по дому ночью? – Ибрагим-паша красавец, голодный и коварный засранец! Дело в том, что на ужине, состоявшимся во дворце падишаха не далече, как прошедшим вечером, наш визирь не сподобился съесть чего-то более-менее питательного и сытного, так как Хатидже всерьёз задумалась о том, чтобы посидеть на диете. И, что самой собой разумеется, и мужа вздумала подстрекнуть на подобное благое дело. Сулейман, увидев горящие энтузиазмом глаза сестры и наслушавшись её рассказов о том, как великолепны диеты и правильное питание, довольно двинул бровями и кивнул головой, что знаменовало унести всё вкусное и сытное со стола. Хюррем недовольно лицезрела то, как нагло у неё из-под носа уносят чудесных перепёлок, и бросила гневный взгляд на Махидевран, сподобившуюся как раз в эти дни навестить султана с сыном. Всё не слава Богу. Оставшись на ночь в выделенных им с Хатидже покоях, Ибрагим только и делал, что отмахивался от жены, сидя над важными документами за письменным столом. Султанша, искренне веря, что муж занят государственными делами, с чистой совестью заснула. Но да дьявол со сном! – Визирь-и-Азам ведь голодным остался! На мутную голову сообразив, что раз Хатидже заснула, то, следовательно, вряд ли заметит его отсутствие, Паргалы шкодливо потёр ручки и в одной шёлковой пижаме направился по направлению к главной кухне дворца. Вот так, пробираясь к помещению, что в эту ночь сулило стать раем на земле, Ибрагим уже в мыслях рисовал огромную варёную индейку с овощным гарниром и то, как он будет это запивать сочным щербетом, при этом он тихонько попискивал от удовольствия, едва не облизываясь. Небольшим лирическим отступлением может считаться то, какая погода стояла в этот момент: над Стамбулом сгустились чёрные грозовые тучи, вдалеке сверкали грозные молнии, всё ближе подбираясь к дворцу… А Ибрагим-паша очень не любил грозу – в этом они с падишахом были очень похожи. Как ни странно, в большинстве случаев отвратительные и страшные кошмары, что снились Сулейману и были на следующее же утро в скором порядке рассказаны своему главному визирю, фоном имели страшную грозу. Известное дело, что эту парочку замыкала и третья фигура – Хасеки Хюррем Султан, что также любила покушать и тоже очень не любила грозу, боясь, очевидно, что молния ударит прямо в неё. Итак, наш Паргалы уже полноправно обосновался на кухне и теперь сидел в углу, хрустя вкуснейшими кокосовыми печеньями от мастера своего дела, Шекера-аги. Первый же попавшийся под руку шкафчик был полностью перевернут: на полу сиротливо валялись какие-то баночки-скляночки, но самое ценное – кокосовые печенья – теперь скорбно хрустели во рту визиря. Когда с лакомством было покончено, Ибрагим отряхнул свои очумелые ручки и полез ими в сторону верхней подвесной тумбочки, в самый дальний угол. По некоторым сплетням и данным, там хранилась святая святых самой Хюррем Султан. И он нашёл… огромный поднос с пахлавой, который хитрая рыжая пернатая припасла для себя на чёрный день. Паргалы вознёс руки к небу, благодаря Аллаха за такой подарок и только уже взял в руки первую пахлавушку, как… сверкнула молния! она озарила всю кухню белым пламенем! от всех предметов полетели искры! котёл взорвался! гром прогремел! персы напали! война началась!.. Вот так и казалось бедному Великому Визирю, который очень, просто очень боялся грома и молнии. Бедняжка бросился на мраморный пол, прикрыв голову подносом с пахлавой, при этом не уронив ни одной пахлавушки. Продолжая закрывать голову, паша на корточках выбежал (!) из кухни и потрусил прямо по направлению к покоям самого султана. А по пятам его продолжали преследовать вспышки молний…

* * *

В это время Сулейман видел очередной кошмарный сон, где Махидевран спорит с персидским шахиншахом о том, каким же образом свергнуть его с престола, и, угрожающе покачивая пальцем, грозила натравить на него Мустафу в приступе гнева. Падишах что-то нечленораздельно пробормотал и перевернулся на другой бок. Тут в его голове появился новый образ: Хюррем, довольно поедая перепёлок и запивая всё это фруктовым вином, хищно скалилась на него, потом уселась на его трон, сменила положение, встав на него, и с криком «Бомбочка» упала на подушки. Почему-то султану такая забавная картина показалась очередной провокацией, потому что в этот раз ужин прошёл не так, как он хотел – Сулейман любил хорошо покушать, но и не мог отличаться от праведной сестры. Даже в детстве, когда в голову Хатидже приходила очередная сумасшедшая идея, как, к примеру, пойти в лес и набрать мёда диких пчёл, он всё равно, невзирая на страх шмелей, пчёл, ос, шершней, слепней и прочих летающих «убийц», отправлялся за своей фигуральной предводительницей. И даже когда Хатидже, отмахиваясь от сомнений брата, утверждала, что пчёлы добрые и его не тронут, стоя в сторонке, тогдашний шехзаде всё равно лез на треклятое дерево и потом трижды жалел об этом. Сестричка получала своё – мёд, а вот он, Сулейман, не получал ничего, кроме потрёпанных нервов и кучи жалящих укусов на всевозможных частях тела. Воспоминания падишаха, слившиеся с кошмарным сном, персами, какой-то бомбочкой, облитой медовой корочкой, и прочим бредом, наконец вызвали долгожданную реакцию: пошевелив бровями, султан проснулся. Минуты три-четыре соображая, что же с ним толком случилось и не сон ли это, Сулейман поднялся с кровати и, ведомый инстинктом самосохранения и урчания в животе, вышел из покоев. И он умудрился даже не обратить внимания на стражников, которые с расширившемися от ужаса глазами наблюдали, как Повелитель в одной пижаме и босой с умиротворённым, но, кажется, голодным лицом направлялся восвояси. Пороптав друг другу о том, как тяжела стезя охранников Османского султана, они решили не вмешиваться и пост свой не покидать.

* * *

Махидевран уже пять минут боялась открыть глаза, так как что-то гадкое и назойливое шипело её имя прямо на ухо. Вот уж чем наша весенняя роза отличалась от себе подобных – так это невероятным страхом потустороннего мира. Она каждый раз дико радовалась, когда её мучали какие-либо мысли или дела в Манисе или в Стамбуле, ведь тогда ей не пришлось бы рано засыпать. Гюльбахар изводила свой мозг, находя всевозможные пути решения тех или иных проблем, начиная от политики и заканчивая новыми расписными тарелочками или сложным вопросом, когда пойти на ароматические процедуры в хаммам. Когда все варианты развития событий иссякали, султанша с довольством отмечала, что готова заснуть. И, вопреки страхам, она всегда засыпала в рекордное время. Потому что ей было очень страшно, что ей явятся призраки, шайтаны или сам дьявол, возьмут да и утащат её куда-нибудь. Поэтому можно теперь представить её ужас, когда в два часа ночи кто-то оказался рядом с ней, шипя её имя. Всеми силами выражая крепкий сон, Махидевран мужественно боролась с тем, чтобы не открыть глаза и не умереть со страху, пока шипящий голос не повысился и прозвенел: – Махидевран, Ибрагим тебя задери, просыпайся! Узнав знакомый голос рыжей ведьмы, мать старшего наследника с ошалевшим от ужаса лицом (она ожидала увидеть даже дьявола – но такое!) подскочила на кровати, на секунду даже всем телом оторвавшись от простыни и чётко проговорила знаменитое ругательство, как-то услышанное у Сюмбюля-аги. Хюррем показательно потёрла ухо, недовольно поморщившись. – Вот и зря ты обнародовала свой словарный запас на весь дворец, Махидевран. – Что ты тут делаешь, чертовка?! Проваливай! – султанша старательно отмахивалась от находящейся в двух-трёх шагах от неё рыжеволосой женщины, что с ехидной улыбочкой наблюдала за потугами черкешенки. – Если ты сейчас не прекратишь, я умру от смеха, просто сдерживаюсь пока. – Все вы только обещаете, – недовольно пробурчала Махидевран, чувствуя, как залипает. Ощутив внезапную тяжесть в веках, она бездумно уставилась в темноту. – Вообще, я к тебе по делу, моя дорогая, – не увидев возмущения на лице соперницы, Хюррем посчитала это за согласие и продолжила с увлечённым лицом. – Понимаешь, дело в том, что из-за внезапной диеты династической четы мне дико хочется есть… ведь, как ты хорошо помнишь, перепёлок у меня изъяли. Махидевран утвердительно кивнула, зевнула и уже начала крениться к кровати, как громкий возглас рыжей пресёк попытки по-тихому уснуть. – Забрали, представляешь! У меня! Перепёлок! Невиданная наглость! – для большей убедительности она даже притопнула ногой. От этого возгласа и топанья ногой бедная Гюльбахар подскочила на своей кровати, перевернулась, упала, стукнулась лбом о мраморный пол, разбудив этим, наверное, половину Стамбула. Хюррем недовольно покачала головой, подошла к черкешенке и помогла той подняться. – Из-за тебя одни проблемы, Хюррем! Теперь шишка будет, – она потёрла лоб, не преминув почти надуть губы. – Что поделаешь, – жена султана развела руками. – Но да ладно. Я к тебе всё-таки по делу пришла. – И какое же дело настолько важно, чтобы беспокоить сон матери старшего шехзаде посреди ночи? – если бы сейчас на Махидевран смотрел знающий её скупость на эмоции человек, то мог бы поклясться, что женщина только что попыталась пошутить. – И не говори, что не хочешь есть. – Не хочу. – А если честно, глядя в глаза? Махидевран сверкнула глазами в сторону соперницы, что с интересом наблюдала за её мимикой. – Не хочу. – Даже пахлавушки? – Хочу. – Тогда не просиживай сиделку, пойдём! Раз уж ты мать старшего шехзаде, то так и быть – поделюсь! – рыжая уже начала гордиться своим резко обострившимся чувством щедрости и уже почти дошла до выхода из покоев, как резко остановилась и подозрительно прищурилась. – Про тайник – молчок! Главное, чтоб про него не прознал Ибрагим-паша. Махидевран ничего не оставалось, как кивнуть, ибо ей очень сильно захотелось есть – она просто молчала и подавляла эмоции, хотя, на самом-то деле, этот ужасный недо-ужин всё-таки сказался на обожавшей вкусно поесть черкешенке. Ох уж эти династические залёты – теперь и до еды добрались! Надо будет по возвращении в Манису откормить сына, что сейчас беззаботно спит у себя в покоях и наверняка тоже хочет есть. – Кстати, – когда две заговорщицы остановились посередь коридора, а Махидевран поймала себя на том, что испуганно держала Хюррем сзади за кусочек ткани сорочки, черкешенка спросила: – А чего это ты меня позвала? Я ж твой главный враг! – Вообще-то мой главный враг – это голод. Не говоря уж о том, что мне нужен соучастник. – Так почему именно я, а не тот же… Сюмбюль-ага? – Что за глупые вопросы! – возмутилась Хюррем громким шёпотом, гневно сдвинув брови. – Он же сам всё съест! – А Ибрагим? – А он грозы боится. – Так ты тоже боишься, – всё равно недоумевала Махидевран. Рыжая начала закипать. – Вот поэтому я и пришла к тебе! Мне спокойней, если рядом кто-то нешумный и без всяких особых заскоков, как у одного Великого Визиря, – тут Хюррем помолчала, а затем сделала особый жест и покрутила пальцем у виска. После затянувшегося молчания две султанши залились в диком глухом хохоте, однако рыжая тут же пришла в себя, дёрнула соучастницу за локоть, шикнула на неё и потянула в сторону кухни.

* * *

В это же время двумя-тремя минутами ранее… Сулейман горько бурчал что-то себе под нос. Дело в том, что когда он окольными путями добрался до главной кухни, то не обнаружил там ничего, кроме всех признаков нашествия саранчи. С прискорбием признав, что до утра трапезы не будет, бедный султан отправился обратно в покои, упал на кровать, подтянув одеяло ближе к носу. А ведь всё-таки жаль, что не срослось. Видите ли, наш дражайший Мухибби очень трепетно относился к любому приёму пищи. Даже так: он очень уважал сам процесс её добывания. Бывали дни, когда лень завладевала сознанием Сулеймана почти полностью настолько, что тот вызывал к себе завтраки, обеды и ужины прямо в покои, но иногда он и сам шёл на кухню в поисках провианта. Горемыка-султан мог ходить вокруг столов с блюдами, рассматривая их, а затем вопрошая у поваров названия этих блюд. Причём он требовал говорить названия этих блюд на разных языках, по мере возрастания интереса Повелителя к тому или иному языку: сначала на русском, славянском, персидском, итальянском, а затем и на турецком. Блюда он тоже выбирал очень тщательно. И, конечно, Сулейман любил процесс непосредственно поглощения этой пищи. Причём к процессу поглощения он тоже относился очень серьезно и никакой спешки здесь не выносил. Выглядело это всё таким образом: сначала он долго ходил по кухне и в одну большую тарелку накладывал себе овощи и овощные салатики. На это уходило минут десять. Затем тарелка ставилась на стол, повара уже обливались потом от ужаса, а султан отправлялся взять себе щербета или вина. В большинстве случаев на этом моменте приходил и сам Великий Визирь, и они совместными усилиями, неторопливым шагом доносили всё это до террасы покоев султана. Пока Ибрагим умудрялся что-то вставлять о делах в государстве, падишах уже бодрым шагом направлялся выбирать себе горячее. Причём горячее выбиралось намного более тщательно, поэтому данный этап только в части выбора занимал минут двадцать. А уж до употребления горячего Сулейман очень любил приносить и ставить рядом со столом кальян. Задумчиво пуская дым, он рассказывал своему другу несколько занимательных историй о не менее занимательной семейной жизни в качестве мужа и обязательно о том, как иногда в Хюррем просыпается истинная славянка и она Топкапы переворачивает, но добивается борща или солянки. Кроме того, к процессу употребления горячего обязательно включалось любование окружающим пейзажем, ну и, разумеется, оценка состояния в государстве. При этом следует иметь в виду, что после горячего наступал этап десерта с щербетом, а после десерта наступал этап фруктов… Одним словом, вновь задумавшись о еде, Сулейман уже нервно жевал одеяло, лихорадочно переминаясь с боку на бок. Вся эта ситуация была более чем непривлекательной, потому что кушать султану с каждой минутой хотелось всё больше, а ужасная гроза только добавляла страха и отчаяния нашему падишаху. Внезапно белое пламя охватило покои султана, отчего тот в ужасе забился в угол кровати, накрыв себя подушками. Такое сооружение… даже скорее форт показался Сулейману наилучшим прикрытием и защитой от грозных молний, поэтому он преспокойно заснул в нём же. Во сне горе-султан видел, что внезапно к нему в покои врывается ошалелый Ибрагим-паша с целым подносом пахлавы и теперь лезет к нему под одеяло… Стоп! Это же не сон! – Нам не страшен грома звук, если рядом лучший друг, да, Повелитель?! – немного нервным голосом тараторил Паргалы, не уставая обнимать поднос. – Ибрагим?! – расширил от ужаса глаза в своей манере Сулейман – нет, так он глаза ещё никогда не расширял. – О Аллах! Прости меня! Но плата за твой дар так высока! – Великий Визирь после этого вставлял какие-то испуганно-гневные фразы на греческом, обязательно пуская в рот султану пахлавушку, а после и себя не обделяя. В этот момент загремел гром, который сразу же сопровождался вспышкой молнии под аккомпанемент вопля Ибрагима, который от ужаса спрятался под одеяло и начал там же поглощать пахлаву и кричать какие-то особые ругательства на всё том же родимом греческом. Сулейман всё так же старался не высовываться из своего подушечного форта. – Отец и Нико в детстве учили меня бороться с природой! – внезапно воодушевился всё так и не показавшийся из-под одеяла Ибрагим. – Надо глубоко вздохнуть, – одеяло смиренно прилипло к носу паши, – а потом посчитать до ста… одна Хюррем, две Хюррем, три Хюррем, четыре Хюррем… – причём забава в том, что после каждой «новой» Хюррем Великий Визирь запускал себе в рот ещё пахлавушки. Сулейман, краем уха услышав имя жены, начал пятой точкой выдвигаться из своего укрытия, чтобы незаметно выйти из покоев и навестить любимую, как внезапно с новой вспышкой молнии двери покоев распахнулись, а меж ними миру явила свой лик очень злая Хюррем Султан. Позади неё сверкала глазами Махидевран. – Помяни чёрта, он и явится! – остановился на счёте Ибрагим-паша. – Ибрагим-паша!.. – очень, очень злобно рычала-шипела султанша, которая точно предстала в образе того самого дракона, о котором всё время говорила. – О Аллах! – Великий Визирь, поняв, почему на него обращён весь гнев рыжей дьяволицы, быстро занял вакантное место в центре подушечного форта. – Кто утащил мой поднос с пахлавой?! – разъярённым голосом Хюррем можно было бы сразить тысячи легионов врагов Османского государства. Вы не представляете, какого было её возмущение, когда на пару с Махидевран они не обнаружили заветного подноса на его законном месте. – Это не я! – уверенно уведомил из-под одеяла паша. Тут он случайно толкнул ногой пустой поднос, отчего тот с грохотом упал на пол. – Поганый змей! – объединённые силы весенней розы и вечно смеющейся обратились на Великого Визиря. Сулейман с интересом наблюдал за разворачивающейся сценой, благо, находясь на безопасном расстоянии. Когда Ибрагим уже отправился в весёлое путешествие под названием «Кома» из-за удара подносом по голове от Гюльбахар, в двери покоев постучали. Все замерли. Падишах медленно перевёл взгляд со своих особых гостей на двери. – Спрячьтесь где-нибудь! Мало ли что подумают… Махидевран и Хюррем за руки оттащили полумёртвого Великого Визиря до ближайшей шторки и спрятались там же. Прозвучало разрешение войти. В дверях показалась макушка Хатидже Султан. Какова же была радость и счастье султана, когда он увидел обожаемую сестрёнку, которая несла целые курганы еды на тарелках. Увидев жену, пришедший в себя Ибрагим уже открыл было рот, но тут же встретился взглядом с султаншами, держащими указательные пальцы у губ. Но он лишь примирительно поднял руки ладонями вверх и одними губами прошептал что-то вроде: – Вот как фуражом на ночь запасаться надо. Однако надежда на то, что говорил он тихо, испарилась так же быстро, как рядом с горе-мужем оказалась сама Хатидже. Теперь уж за столом сидел целый квартет. Поскупившись на еду кому-то, кроме Династии, сестра султана угрожающе погрозила пальцем Паргалы и отправила в рот самое сытное, что покоилось на её тарелке. – Султанша, почему мне нельзя? – Ты на диете. – И вы ведь тоже на диете. – Знаешь ли, Ибрагим, у нас, Династии, очень быстрый обмен веществ. Мне ничего не будет, а вот тебе надо бы и потерпеть. Тренируй силу воли. Падишах утвердительно кивнул, с довольным лицом запустил в рот еду и принялся неустанно хвалить Хатидже за правильный выбор провизии. Хюррем, Ибрагим и Махидевран сидели ещё минут десять перед пустыми тарелками и прожигали злобными взглядами Династию. Сами они уже успели съесть парочку листиков салата и заесть это двумя-тремя печеньями, когда Сулейман опрокидывал в себя уже третью чашку горячего яблочного чая. Его, султана, вроде и смущали такие полные обиды взгляды со стороны членов его семьи, а вроде и нет. Падишах беззаботно поглощал то, что принесла любимая сестрёнка, и неустанно хвалил свой быстрый обмен веществ. Хюррем решила разрядить атмосферу и нагадить Ибрагиму одновременно. С гаденькой улыбочкой покосившись на Великого Визиря и мысленно помолившись на свою выдержку, она сглотнула и принялась вовлекать присутствующих в захватывающие рассказы об их чудесной традиционной кухне. Сопровождала каждый рецепт описанием ингредиентов, пошагово объясняя способы приготовления того или иного супа, гарнира или десерта. Всё-таки в один момент Ибрагим не выдержал, наплевал на многолетнюю выдержку и подорвался с места. – Ты куда это? – Хюррем недоуменно проводила взглядом пашу, который направлялся в сторону выхода из покоев. – Пока вы трещали, я уже проголодаться успел, – из ушей Паргалы уже готов был повалить пар. Получив просьбу-распоряжение остановить Ибрагима, Хюррем с хищным лицом ухватилась за пижаму Великого Визиря, намереваясь тем самым спровоцировать его на удачное приземление на ковёр. Завязалась нешуточная драка не на жизнь, а на смерть. На помощь Хюррем поспешила Махидевран, которая решила до конца дня остаться ей соучастницей. Когда страсти поутихли, а Паргалы и Хасеки Султан развязали про честное слово, пусть и усадили по разные части стола, началась дилемма о том, кто же первым пойдёт в свои покои. Дело в том, что честь Династии, по словам четы али Осман, превыше всего, поэтому нельзя было допустить, чтобы их увидели всех шатающимися в пижамах по дворцу уже под утро. Никаких сплетен не оберёшься! Итак, проблема должна была решиться тихо и мирно, а «гости – разойтись по халупам», как удачно вставила перешедшая на родную речь Хюррем. Однако по коридорам дворца взад-вперёд ходили стражники, евнухи и калфы, не давая султаншам и паше даже носа высунуть из покоев султана. Сам Сулейман, сытый и довольный султан, махнул рукой на потуги своих подданных и улёгся спать, в то время как Хатидже, тоже сытая и довольная, преспокойно пожелала всем доброй ночи и одиночно выскочила из комнаты брата. Хюррем Султан заговорщически переглянулась с Махидевран и Ибрагимом. – Слушайте. Надо выбираться отсюда. – И как же? Там слуги везде. – Вот трус, а ещё сераскер нашей армии! – хохотнула рыжая. – Перестань быть тютей и возьми себя в руки! – тут в её славянской душе заиграла гордыня вперемешку со присущей смелостью и желанием встретиться лицом к лицу с опасностью. Хюррем приоткрыла дверцу покоев и с любопытством одним глазом оглядела коридор. Заметив, что надо, она поспешила ретироваться обратно в комнату. – В общем, дело обстоит так. Двое стражников патрулируют коридоры с промежутком в десять секунд. Нам нужно по одному выходить из покоев, когда они скроются за поворотом, а затем бежать к покоям, словно дьявол гонится за вами. Все поняли? Тогда приступаем! Но наша горе-командирша совсем забыла, что нужно было распределить порядок выхода людей из комнат. А иначе ситуация может оказаться самой, что ни на есть, тупиковой. Ведь надо было обязательно договориться, кто пошёл бы первым, вторым и третьим. Словом, когда два стражника скрылись за поворотом, всё это сборище супругов Династии выскочило в коридор. Одновременно. И с той же молниеносностью снова скрылись в покоях султана. – На кой чёрт вы разом полезли?! – Ты же не сказала, – начала оправдываться черкешенка, но, вспомнив о своём положении, вернула холодное лицо. – Так, заново… на счёт три…

* * *

Одним словом, эта ночная посиделка была самой, что ни на есть, весёлой в их жизни. Обиды и предрассудки были напрочь забыты, тайны раскрыты, страхи обнародованы. Хюррем ещё несколько раз возвращала соперницу-соучастницу и вора-пашу обратно в покои, оттачивая свой план до совершенства. Но в целом каждый понял, что нужно избегать любых обстоятельств, которые заставили бы их по зову человеческой сущности опять встретиться тёмной ночью во время грозы.