кажется, стоит обработать шрамы.

Кажется, стоит обработать шрамы. Ханджи лежит на полу своей маленькой комнаты, которая стала её домом за последние лет пятнадцать, что она состоит в легионе разведки, прижимая крепко к груди небольшую кучку бумажек. Многие выпали из рук и разметались по полу, залетая под кровать и рабочий стол. На этих бумажках — её собственное лицо, заботливо выведенное карандашом Моблитом. Ханджи сжимается в клубок, совершенно не думая о том, что бумажки помнутся. Она не издает ни звука, но из единственного закрытого глаза скатывается слеза. Когда она открывает его, то замечает, что отовсюду на неё смотрит её счастливое, иногда серьезное, кое-где печальное лицо. Её красивое лицо, потому что Моблит иначе её и не писал — может быть, он даже приукрашивал, делая её ещё прекраснее. Карие глаза Ханджи кажутся живыми. Больше не кажутся. А второго глаза у неё нет уже несколько дней. И так зрение ни к черту, ещё и глаз теперь один. Надо бы купить повязку. А то не хватало пугать своими шрамами на лице подчиненных. Надо бы отправить за ней Моб- Надо сходить самой. Кажется, стоит обработать шрамы. Леви стучит в дверь, настойчиво требуя открыть, но вставать нет ни сил, ни желания. Спустя какое-то время он сдастся, хотя и долго будет сидеть под дверью. Он скажет, что будет ждать её в столовой и сделает чай, чтобы она смогла успокоиться. Ханджи спустя полчаса возьмет себя в руки и, передвигаясь по темному коридору, заметит знакомый силуэт, грозящий пальцем за несоблюдение режима и ночные шатания по штабу. Моблит улыбается, и он совсем как живой. Ханджи безмолвно обещает слушаться, ложиться вовремя, беречь себя и проводить с ним больше времени, побежит к нему, но родной до боли образ стремительно растворится в ночном коридоре. Только не уходи. Только не оставляй меня. Ханджи вытягивает руку, но хватает лишь пустоту. Леви тоже выглядит убитым жизнью. Но он живой, и он сидит и прямо сейчас ждет её. — Обещай, что никогда меня не оставишь. Моблит такого не говорил. Леви же обещал быть рядом. Кажется, стоит обработать шрамы. Леви смотрит в зеркало, одной рукой опираясь на костыль, а второй еле ощутимо прикасаясь к зашитым шрамам на лице, оставшимся после взрыва копья. Он бы не выжил, если бы Ханджи не спасла его. Эти шрамы — единственное напоминание о ней. В столе, конечно, лежат все сорок восемь (он специально пересчитывал) её портретов на пожелтевшей от времени бумаге. Когда совсем тяжело, Леви смотрит на них, изо всех сил сдерживая слезы. Всё, что осталось от неё. Даже нашивку неоткуда срезать. Он обещал никогда её не оставлять, и слово он держит — она всегда с ним: тонкой линией в портретах, ярким образом в памяти, нежным словом в рассказах, ноющей болью в сердце. Ханджи никогда не говорила о любви: по-доброму смеялась над ним, улыбалась ему и обнимала его. Единственный раз, когда она почти это сделала, был в том самом лесу, где она зашила его раны. Ханджи была разбита и растоптана жизнью, она совершенно отчаялась и только тогда почти решилась. Леви не считал это чем-то важным, пока их пути не разошлись. В последний раз он видел её, когда исчезала сила гигантов — в густом дыме на пару мгновений показалась она вместе с остальными его товарищами. Образ Ханджи виделся четче остальных, она выглядела печальной, но она, совершенно точно, была прекрасна. Леви судорожно шептал, просил поговорить с ним, улыбнуться ему снова, обещал всегда быть рядом и не докучать своим ворчанием, умолял ещё раз назвать его имя. Он хотел дотронуться до неё, но в руке ничего не осталось — её образ растворился навсегда. Только не уходи. Только не оставляй меня. Ханджи не обещала, что всегда будет рядом. Она оставила вечную память о себе на его лице. Кажется, стоит обработать шрамы.