Извращенец

— Что происходит с Иваном, ты объяснить можешь? — Рогозина глядела зло, на лбу была глубокая складка, хоть и тон спокойный. — А что с ним не так? — так, будто ничего вовсе и не знает, спросил Майский и сощурился, будто бы думая. — А ты будто не знаешь? — она кивнула на Сергея и гордо приподняла голову, всё так же тучно, хмуро глядя. Злая начальница — страх божий. — А может, и не знаю? — А не надоело тебе вопросами общаться? — ещё злее стала, океан в глазах будто коркой покрылся, толстым льдом на половину метра оброс. Под таким взглядом врать страшно, но неужели она, взявшая на работу Серёгу, прошедшего Афганку и Чечню, и теперь закалённого многогодовалой работой опера, думала, что таких детских методов, как строгий выговор и злой пристальный взгляд, достаточно будет? Нет, конечно. Но результаты они давали — хотя бы мелкая дрожь и вина в глазах появилась. — Нет, а тебе? — Хватит, Майский! — Рогозина крикнула громче, чем Сергей себе представить мог, и теперь его мутные озёра в глазах в ответку обзавелись ледком, пусть и хлипким, непрочным — надави каплю сильнее, и разлетится на кусочки, — но это только ледок, а не Серёга. Серёга-то что, он войну прошёл, научился убивать и убивать, не ломаться ни под каким напором и даже противостоять сыворотке правды. Он попадал под прикрытием в психушку — и что? — а там ведь его коротко остригли, и пролежал он там больше месяца. Вот они, его волосы, свисают до плеч, раньше они были явно короче. — Что? — Что «что»? — фыркнула она. — Объясняй. — Что тебе объяснить, Галь? Всё и так предельно ясно — кукухой тронулся мальчик. Со всяким бывает, особенно когда из своей этой Сети не вылазишь сутками. Вот, вот справка на медикаментозное лечение со всеми препаратами — сами спросите, каждый день горсть таблеточек утром, и горсточку — вечером, раз в два дня ему Серёжа укольчик ставит, — Майский помахал бумажкой над столом. На ней кривым почерком были выведены какие-то слова. — Ладно, иди. Потом разберёмся — пока он работоспособен, он остаётся нашим сотрудником. Ваня вернулся раньше него и затаился в ожидании, едва дыша, чтобы не было слышно. Он спрятался под кроватью, как щенок, и лежал, изредка поскуливая от нахлынувшего с зимой холода. Он слышал с первого этажа квартиры, как гремит связка ключей, сунутых в замок. — Я дома! — сипло от мороза гаркнул Майский и потопал ботинками в снегу по полу. — Где ты, мальчик мой? — шуршание одежды и предательский холод вперемешку со страхом. Майский сегодня злой вернулся — ему придётся несладко. — И где это ты успел показать, что у тебя отклонения? В ответ послышалась давящая тишина. Он физически, даже при его чутком слухе, не мог услышать дыхание бедного мальчишки. Тихонов лежал обездвиженным телом на холодном полу, но всё-таки из глотки изредка вырывались поскуливания. Он ведь даже переодеться не успел — нырнул под кровать, в чём был. От страха становилось не по себе. Он боялся, боялся, боялся, не зная, чего — ведь, возможно, сегодня его демоны не придут и не будет ничего того, что стало обычаем в последние два месяца. Шаги по скрипучей лестнице он услышал и из-под кровати, после чего притаился, практически перестав дышать. — Тебе не уйти — я запер квартиру! — громыхнуло прямо рядом с ним, здесь, вот тут, совсем близко, над кроватью. Неужели снова не смог спрятаться? Тяжёлое дыхание Сергея с головой выдавало его настроение. — Ну же, мальчик мой, выходи, тебе ведь не удастся прятаться вечно, — Майский утих, но через секунду добавил, — если, конечно, не хочешь подохнуть от голода. Или холода. Он не хотел умереть. Вообще. Не хотел этого, как ни посмотри — ни от холода или голода, ни от его рук, никак и нигде. А вообще-то, если бы ему прямо сейчас дали право выбора — мучиться или умереть, то выбор был бы очевиден — он бы на сухую глотку шагнул в окно. — Ищи новое место! — крикнул Серёжа вдруг, цапнув Ваню на спину. Ему показалось, что он вот-вот умрёт. Но он нырнул в цветную бесконечность, задумавшись о том, почему Серёжа таким стал и каким он был до этого. — Сдох, что ли? Или галлюцинации снова начались? Серёжа был добродушным. Щедрым и очень милым, с широченной очаровательной улыбкой, в которую влюблялись девушки и женщины. У него в кармане всегда была пара сосательных конфет для приунывших работников, а в запасе — пара новых шуток для тех же персон. У него был опрятный почерк и акустическая гитара древесного цвета. Небогатая квартира. Очень приятный характер. Но когда подумал, почему Майский стал таким, какой он был — злым, мерзким, жестоким и грубым, и когда успел превратиться в себя из того, прежнего Майского, то случайно выполз из цветной бесконечности. — Очнулся, наконец! — крикнул, подхватывая за шкирку, Сергей. — Серёж… нет. Не надо. Прошу, — тихо молил Ваня, пока Майский что-то искал. Тихонов хотел было сбежать, но животные инстинкты и банальный страх не давали сдвинуться с места. Он боялся. Однако, пересилив себя, он понёсся к окну. Ах да, они же с решётками. Он как зверь, зверь в клетке, которого мучают постоянными переездами и экскурсиями, репетициями и выступлениями. И зверь этот грыз клетку, бился о стены, пытаясь выбраться из плена. Вот и Ваня также. Бился, грыз. — Не надо — зубки поломаешь, — Майский ласково тронул грызущего решётку Ивана за ключицы, растирая. Обдал затылок горячим дыханием и получил толчок острым локтём в рёбра. Чуть сильнее надавил на хрупкие косточки — Я… не… буду… — он едва ли дышал, но и то дыхание, которое было, сбивалось в лёгких. Он так жалел, что повёлся на эту уловку с улыбкой и гитарой. И ведь поначалу всё было хорошо — какао по утрам, нежный секс по вечерам, музыка, которую слышишь только ты, которую он сочинил для тебя. — Не бойся, мальчик мой, — Сергей мерзко улыбнулся и сжал плечо Вани, такое хрупкое, беленькое, маленькое, почти прозрачное — мраморное. Он любил портить его невинность, оставлять решето ударов прутом на его белой, ни в чём не повинной коже. Бить, кусать и царапать, так, чтобы пошла кровь, чтобы алые струи оставили липкие следы на его спине. И потом зализывать кровоточащие раны, доставляя ещё большую боль хрупкому созданию. — Остановись, пожалуйста, прошу тебя. Дай мне отдохнуть один день, — срывающимся голосом просил о пощаде бедный мальчишка, которого Серёжа абсолютно не собирался убивать, только помучить его. Он, этот мальчишка, страдал шизофренией в острой форме уже второй месяц — и всё из-за него. И никто не догадывался, что происходит дома у одного из лучших сотрудников ФЭС по ночам практически каждый день. Все знали Сергея как хорошего мужика, отличного собеседника, музыканта свободной воли, мотоциклиста. И только Ваня знал его как ночного мучителя, насильника-психопата и маньяка. — Молчи, — рыкнул Серёжа, доставая из картонной коробки наручники и кнут. Ваня был вынужден ходить в длинной одежде вместо футболок и шорт (но сейчас ведь зима, и пока что этому можно найти вполне разумное оправдание), потому что вся его кожа — спина, задница, ноги и даже руки были исполосованы кнутом, на них были болящие, ноющие, не заживающие раны, которые вскрывались с любым движением и зачастую начинали гноиться. А наручниками он пользовался редко, и Ваня его не понимал. Да и как можно понять человека, который насилует тебя каждый день? Вот если бы он был чуточку осторожнее, всё было бы как раньше. Но он понимал, что как раньше уже не выйдет. Ваня просто не успел уловить грань, перейдя которую, Майский стал грубеть, становиться злым и жестоким. — Пожалуйста, … нет, … не надо… Серёжа… — Тихонов понемногу начинал бредить. Лоб покрылся испариной, тело забилось о пол. Начинались судороги. Ну, хотя бы ничего не помешает ему привязывать хрупкое тело к шесту вдоль стены. Майский раздел его очень быстро. Парень, хоть и был в сознании всего на половину, всё-таки поёжился на холодном полу. Сергей поставил ему укол, чтобы медикаменты начали быстрее действовать, и он не умер в бреду, начал приходить в чувства. И первым делом он прошёлся кнутом по впалому животу. Потом упёрся своими бёдрами, обтянутыми шортами, по его бёдрам в длинных штанах, и почувствовал его налитый кровью член своим налитым членом. Проскользнул на пробу. Не зря он добавлял в его раствор Виагру. — Нет… — проговорил Ваня сквозь бред. — Нет… Но было поздно. Две руки уже вполне успешно стягивали с него брюки, причём вполне ощутимо упираясь в острые бёдра. Рука наглаживала живот. Накатила волна отвращения. К нему, к его действиям. Тихонов был уже в достаточной степени в сознании, чтобы что-то чувствовать, кроме волн тошноты и головной боли. Сейчас он почувствовал себя абсолютно беззащитным, уязвимым, потому что одежды на нём уже не было. — Прошу… — Заткнись. Закинув его ноги повыше, Сергей увидел анус — а вернее, то во что он его превратил. Развороченная плоть, запёкшаяся кровь. Но он и не думал останавливаться. Натянув на себя презерватив, он плюнул себе на руку и размазал по члену, после чего резко вогнал его достаточно-таки глубоко. Едва не кончил, как подросток, в самом начале, но успокоившись, продолжил свои манипуляции — грубо и быстро. Тихонов болезненно вскрикивал каждый раз, когда Майский резко входил в его ущелье любви по самый корень, сжав бёдра. Он кусал ребро ладони, чтобы не зареветь как животное. Такой боли он не пожелал бы испытать и самому главному врагу — Майскому. Он кричал каждый раз, когда боль пронизывала его насквозь. — Хватит, … пожалуйста, хватит… Майскому нравилось наблюдать то, как Тихонову больно. Но только ему суждено было переводить его крики в стоны, пускай и болезненные. Он знал, каково это — когда острая боль снизу пронзает всё тело до самого верха. Его насиловали в третьем и четвёртом классах. Он тогда так ничего и не рассказал своим родителям. — Молчи. Поверь, скоро я успокоюсь, — шикнул ему Майский. — И тогда всё это пройдёт. Потерпи, мальчик мой. Я всё знаю, — он ударил его кнутом с такого размаху, какой мог себе представить, стоя на коленях с членом в чьей-то заднице. И хлестал его, пока алая струйка не оставила липкий след на мраморной коже. Тихонов болезненно крикнул и кончил. — Сука ты. Майский кончил в обессиленного и лежащего в бреду Тихонова примерно через полтора часа. Чего он только не натворил за это время — и бил ведь, и насиловал, а Ваня терпел, терпел, терпел… бедный мальчишка. За те четыре месяца, что он жил с Майским, он почувствовал такое огромное количество боли, которое ни один человек не чувствовал. Но больше не пытался сбежать — не получилось бы ни при каком раскладе. Через полгода Тихонов пришёл в офис со справкой об исправности здоровья. В честь этого Сергей собирался было поиграть на гитаре, но Тихонов мазнул по нему злым бессмысленным взглядом и он понял, что не стоит этого. — Прости, Вань, — мигом попросил Серёжа, когда они пришли домой. — Иди в жопу, Майский, — Ваня хлопнул дверью и вышел из двухэтажной квартиры. Слава богу, вещей тут у него было немного, и на сборы сумки не ушло больше часа. — Поищи себе другого извращенца, ей богу, — приоткрыв щель, выплюнул Иван.