Между книгами и рубашками

Серёжа за жизнь до онемевших пальцев и немого восторга любил всего несколько вещей: Чтение книг. До появления Олега в детском доме, — да и после него тоже, — он почти только в этом и мог себя найти — побыстрее сбегал с обеда, чтобы почитать лишние двадцать минут; показательно расхаживал с книжками перед Новым годом, когда закупались подарки — да, чаще всего дешёвенькие, но факт остаётся фактом — хоть что-то; фонарик даже выпросил у воспитательницы — самой доброй из всех, которым приходилось вести их группу, — и читал по вечерам, когда запрещали включать свет; иногда всё с тем же фонариком прятался ночью под одеялом — и поглощал, поглощал, поглощал. Всё. От научных энциклопедий про динозавров и Древний Египет до откровенно детских сказок. И тогда, когда другие дети на «макулатуру» в качестве подарка натянуто улыбались и мямлили «спасибо», Серёжа был в восторге. Пару раз даже менялся с другими ребятами, когда должного эффекта его выступления перед воспитательницами не имели, и те вручали ему машинку или плюшевую игрушку — а хотелось-то другого. В детском доме был небольшой «уголок» с книгами. Каждую из них Серёжа читал за всё время прибывания там минимум пять раз — и это с учётом того, что большая часть была с рейтингом три плюс. Но как-то раз к ним приехал мужчина лет тридцати-тридцати пяти в полицейской форме — привёз одежду, игрушки и тому подобную помощь. И тогда ассортимент в «уголке» стал в два раза больше. Серёжа начал, не церемонясь, с первой же в коробке — куча умных слов, цифр, картинок. Именно с этой книги Серёжа и начал в четырнадцать лет болеть компьютерами — пособие для начинающих по программированию. Вот так, по кирпичикам, Разумовский себя самостоятельно как личность построил — привил и любовь к искусству и прекрасному, и моральные ценности сам для себя обозначил, и дело всей жизни нашёл. Олега. Волков был тем, для кого Серёжа спал и ел, тем, для кого он жил, тем, из-за кого он всё это сейчас имеет — и «Вместе», и башню, и миллионы на счету — потому что тот поддержал, не дал сбиться с верного пути. Серёжа будет помнить о нём до конца своих дней и в следующей жизни тоже — а ещё вспоминать, что не уберёг. Интернет. В детстве Серёжа с этим понятием почти и не был знаком — потому что сложно было познакомиться, у них телевизор-то через раз работал. Но Разумовский даже тогда знал явно больше своих сверстников, потому что «кни-и-ижки!», потому что четырнадцать лет, потому что мужчина в полицейской форме. В ходе взросления он знаний поднабрался, и это его любовь и рвение к программированию только укрепило. В здании детского дома была библиотека, которую, кажется, никто кроме Серёжи не посещал, — он и сам, в общем-то, старался там как можно реже появляться — атмосфера гораздо хуже, чем в «уголке», — и помимо книг там водилось несколько компьютеров с выходом в сеть. Об их существовании из детей кроме Разумовского знал ещё Олег, девочка из старшей группы и девочка из их группы, которая Серёжу на дух почему-то не переносила, но договор никому не рассказывать сдержала — сама потому что не хотела в очереди стоять, очевидно. Первый код Серёжа на одном из тех компьютеров написал, первую сотню статей прочитал, впервые голую женщину увидел там же, собственно, там же понял, что мужчины привлекают его гораздо больше. С выпуском стало чуть проще в этом плане — да, дороже, да, сложнее для ментального здоровья, но иметь доступ к такому огромному количеству информации… Серёжа слов таких не знает, чтобы описать свои чувства. Он слишком долго получал знания небольшими дозами, чтобы не пользоваться тем, что имеет сейчас. Рубашки и крутые футболки. С первым в детском доме было гораздо проще, чем со вторым, но Серёжа предпочитает ставить их в один ряд — потому что это именно то, на что он потратил свою первую зарплату — поехал чуть ли не на другой конец Питера и купил на барахолке несколько вещей: белую атласную рубашку времён Советов — лёгкую, хорошо сшитую — и две футболки — тёмно-серую и черную — обе такие же хорошо сшитые, на уровне с рубашкой, но гораздо более грубые — не столько из-за ткани, сколько из-за принтов с рок-группами. Одна из них была для Олега. Обе Серёжа по сей день нежно любит и так же нежно носит. У него ведь футболок стало ровно в двадцать раз больше за всё это время — в шкафу есть и из Америки, и из Японии, с самыми разными принтами, от матерных цитат на английском до кривых котиков — но эти две самые любимые и обожаемые, самые тёплые и охраняемые. С рубашками всё гораздо менее романтично — он просто любит то, как они сидят на нём — и от этого носит их, кажется, даже чаще. Перечень нелюбимых вещей куда длиннее, точно не на четыре пункта, но вот список того, что Серёжа ненавидит… Он состоит из одного, но настолько яркого и чёткого момента, что аж больно где-то там, далеко в сердце. Бесчеловечие. Это слово для Серёжи настолько осязаемое, настолько фактурное, что даже страшно. Он знаком с этим напрямую — со злыми детьми знаком, с вкрай отупевшими от алкоголя взрослыми тоже. Но когда детство кончилось, когда взрослая жизнь началась, это слово приобрело несколько форм, одна из них — власть, которая не исполняет свои же законы. Серёжа мял и так уже почти порванную от обилия изгибов салфетку, смотрел вдаль, на Неву, и думал о том, как он такое вообще допустил. Как он допустил Игоря в своей жизни. Гром весь состоит из того, из чего не должен состоять человек, в которого Разумовский влюблён — он закончил своё знакомство с литературой где-то в восьмом классе, когда открыл для себя краткие содержания; он… не Олег; он с интернетом и технологиями на «вы»; он не носит ни крутых футболок, ни рубашек — весь его гардероб состоит из трёх трусов, джинсов, спортивных штанов и двух футболок — обе совсем не по вкусу Серёжи. Он, в конце-концов, служитель закона — представитель той самой части общества, которую Серёжа ненавидел последние лет десять, примерно с семнадцати. Но вот загвоздка!.. Он действительно исполняет закон — он служит так, как следует служить в нынешних реалиях, он борется с преступностью, он человечен. Серёжа сжимает грубую ладонь своей рукой, свободной от салфетки, и мысленно расширяет список любимого до пяти пунктов — «Игорь» противоречит всему прошлому, но вносит ясность и свободу, давая самому Разумовскому спокойно выдохнуть. Он, кажется, вновь на верном пути. Впервые со смерти Олега.