Общие страхи

Хибари кажется, он никогда не думал о детях. Тсуна рядом с ним нежный и ласковый, а его волосы, когда высохнут после душа, пушистятся мягко, легко, и Тсуна смеется звонко — так улыбается. Он говорит о ребенке — Хибари узнает, что Тсуна об этом думает. Тсуна бета, он сам делает все, чтобы их жизнь была радостной и непринужденной, он трогает руки Хибари, сжимает их в своих и смотрит так, что Хибари чувствует себя несмышленым подростком. Тсуна говорит: — Я могу подождать. Хибари отзывается: — Но ты хочешь? Тсуна улыбается — совсем немного горько. Кажется, он не думал, что с Хибари именно вопрос о детях встанет остро. Он отвечает честно: — Конечно. — Говорит: — Я всегда хотел. Был очень разочарован, когда узнал, что сам не смогу родить. Хибари опускает глаза. Сжимает ладони в кулаки — и смягчается так же резко, как сжался весь, напряженный: Тсуна опустил на его кулак свою теплую руку. — Что тебя беспокоит, Кея? — Он садится напротив, берет сжатые в замок ладони совсем в свои — греет, прижимается губами, щекой, прикрывает глаза, полностью доверяя. Смотрит открыто — умоляет ответить. Тсуна хочет знать. — Что тебя беспокоит? Хибари, сжимая зубы, говорит себе: ты мудак, Кея. Ты мусор. Травоядное. Ты — мудак. Он сам берет руки Тсуны в свои. Сжимает немного чересчур — он чувствует, — но Тсуна на это никак не реагирует: он ждет ответ. Смотрит настойчиво. — Я боюсь вас не защитить. Боюсь быть плохим отцом. Тсунаеши смотрит серьезно — у Хибари зубы скрипят от признания собственной слабости. Тсуна раскрывает ладони в его руках. — Если боишься — значит, станешь отличным отцом. — Я тоже боюсь, — говорит неожиданно, внезапно Тсуна. Хибари смотрит ему в глаза. Тсуна улыбается слабо — так, как в школе улыбался, когда Хибари его только зверьком звал. Когда Тсуна еще не вырос — неуверенно, ломко. — Боюсь стать плохим родителем. Это ведь сложно — растить ребенка. Растить приемного ребенка. Как с ним разговаривать, как рассказать, что он не родной по крови. Когда. Как справляться, когда он начнет злиться и бунтовать? Я думаю, это должно вызывать страх: он позволит нам исправлять свои ошибки, признавать их. Как считаешь? Тсуна смотрел на него прямо — серьезно снова, так, как смотрел сейчас, не в школе. Он не улыбался, но руки его свободно лежали на ладонях Хибари, грели, и солнце тепло ложилось на них. Хибари вдохнул. — Я согласен, — сказал он. Тсуна улыбнулся. Он пальцами взял в свои руки руки Хибари, прижал их к своей груди, придвигаясь. — Мы не будем спешить, — сказал он. — Я понимаю, это серьезное решение, и процесс длительный. Мы еще будем говорить. Он поднялся из-за стола, разлил чай. Из его движений медленно уходила непривычная, возбужденная порывистость. Когда Хибари в следующий раз посмотрел в глаза Тсунаеши, в них уже привычно блестело безветренное море. Он поставил напротив Хибари кружку. — Мы справимся. — Он сказал это, опускаясь обратно на свое место. — Нас двое, слышишь? Мы справимся. Хибари слышал. В груди у него, не только от чая, разливалось тепло — успокаивающая уверенность Тсунаеши, понятная, логичная, заставляла и его быть уверенным. Упорядочивала мысли, возвращала покой в разворошенную размышлениями душу. Хибари кажется, он никогда не думал о детях. Сложно думать, когда одно слово «ребенок» вызывает мгновенное «нет» — безраздумное. Хибари кажется, он всегда боялся того, что от него будет зависеть целая длинная жизнь. Как его жизнь невероятно долго зависела от строгого отца, который не позволял ему никаких слабостей, кроме страха перед ним. Отца, который никогда не дарил ласки. Только одного отца. Но Тсунаеши говорит искренне — и искренне улыбается, искренне греет. Искренне признается, что разделяет с Хибари его слабость. Искренне готов поддержать. Подстраховать. Тсунаеши улыбается. Хибари решает улыбнуться в ответ.