Всего лишь рисунок

Тайна человеческой души заключена в психических драмах детства. Докопайтесь до этих драм, и исцеление придет. З. Фрейд

Желание смерти своего родителя — это вполне естественное желание для ребёнка, это залог эволюции, основанной, в первую, на борьбе за выживание: выживает сильнейший, старость неумолимо сдаёт свои позиции молодости, цветущей буйным цветом. Так дочь с годами съедает материнскую красоту, и пока труп родительницы стынет в земле сырой, плод чрева её, чьё тело сочится здоровьем и красотой, блистает в обществе представителей сильного пола не хуже новеньких погон на офицерском мундире. Но всё же мать продолжает оставаться ближе к своему чаду до самого конца, в то время как отец, уподобившись волку-одиночке, слишком рано исчезает из жизни ребёнка; подросшие волчата по закону джунглей загрызают старого седого вожака стаи — так и сын с пренебрежением оставляет отца умирать в том месте, которое мы снисходительно именуем «прошлое». И вертится колесо трех седых мойр, и прядётся нить тоньше шёлка тутового шелкопряда — то хрупкая человеческая жизнь, что, того и гляди, оборвётся меж древних пальцев старухи Антропос… В отличие от других детей, у Бэйлфаера не было матери. В отличие от других детей, у Бэя был отец. Так заложено природой (или же — общественными нормами): мужчина — защитник, а женщина — та, кто дарит ему нежность и ласку, та, чьё тело может порой казаться более хрупким, чем античная ваза из лавки загадочного узкоглазого торговца маслами, пришедшего из таинственной Аграбы — страны песчаных дюн, бескрайних пустынь и вечного жаркого лета. Поэтому так преданны своим матерям сыновья и так приветлива с отцом дочь. Это называется Эдипов комплекс: из любви к матери сын пронзает отца мечом, а дщерь, верная батюшке своему, не упустит случая подлить матери отраву всё из той же волшебной лавки магребинца, а яд непременно принадлежит одной из тех его чудесных змеек, что так славно покачивают своими головками в такт пению дудочки. Детство Бэйлфаера окрашено алой солдатской кровью — её не смыть со страниц его пока ещё не столь длинной биографии. В их деревне мужчин можно пересчитать по пальцам — их не больше десяти, а остальные — сущие мальчишки. Одним их этих немногочисленных является и отец Бэя, но как мальчик может сравнивать его с другими?!.. У Бэя никогда не было матери в полном смысле этого слова. Стоило ему только отвыкнуть от груди, как Мила тут же отыскала себе работу подальше от дома, оставив сына на попечение мужа. С той поры она ни разу не заговорила по-человечески ни с мужем, ни с сыном, предпочитая уходить из дому с петухами, а возвращаться — за полночь. Зато у мальчика был отец… Румпельштильцхен — хромой, словно тот самый Ларри*, и единственный прядильщик на всю их деревню — взял на себя двойную — отче материнскую — роль. В такие моменты, признаться, Эдипов комплекс зачастую сбоит: с одной стороны — хрупкий женственный и добрый до помешательства прядильщик, несомненно, нуждающийся в помощи и защите своего сына, с другой — представитель мужского пола, отец и соперник, правда, в чем состоит их с отцом соревнование Бэй так до конца и не понял. «Вырастешь — узнаешь», — сказала бы ему мать, если бы мальчик поделился с ней своими детскими переживаниями и если бы Мила сейчас была дома, а не невесть где. А так мальчику оставалось лишь общество отца да собственные фантазии… и он мечтал, мечтал так, как может мечтать лишь ребёнок, в чьей груди алым пламенем горит сердце Истинно верующего… Детские мечты!.. До чего же прекрасны эти отравляющие душу мысли, мотыльками бьющиеся о стенки черепных коробок чистых невинных юных ангелов! Верните детские чудесные годы, время, когда жизнь ещё не была опорочена грязной и неотёсанной действительностью, а тонкая грань между вымыслом и реальностью была совершенно размыта разрушающей силой воображения — единственной нерушимой константой для детского неокрепшего ума. Бэйлфаер каждую минуту, каждый миг сердцем и душой изнывал от ничем не объяснимого желания, непрестанно сжимавшего в тиски его грудь, ломая ребра и выворачивая наизнанку лёгкие, но между тем… душа его пела: ему было семь лет и жизнь била в нем ключом! Его понимание действительности было по-детски наивным и свободным; наверно, так и должно оно быть: никаких запретов, полное отсутствие рамок морали и нравственности, сковавших много лет назад всё человечество в совершенно бесчеловечные тюремные колодки. Это было хорошо — в самом деле хорошо! — что мечты его были известны лишь ему одному, его мечты, что заставляли сердце в груди трепетать подбитой синицей из чьего-то меткого ружья и путь его освещая светом любви и счастья: омерзительные слова отвращения любого стороннего наблюдателя только бы разрушили всё, оставив от прекрасных замков детских грёз одни лишь дымящиеся уродливые руины… Но мысли его были непорочны и чисты, как кто-то другой не видел бы в том обратное. «Люблю», — смеясь, шептал мальчик куда-то в солому своей постели, и не было ничего грязного в мыслях его: несмотря на звериную дикость и вольность мыслей и речей своих, дети гораздо чище взрослых в непорочности незнания своего. Когда священник в разваливающейся деревенской церквушке хмуро и чопорно зачитывает из Священного Писания: почитай отца и мать своих, слепо верят ему юные создания, следуя ему, как защитнику-патрону следуют люди, под покровительством и опекой его находящиеся. Любовь их неестественна, внушённая внешними силами, превосходящими во много раз их собственные; любовь их — и не любовь вовсе, а лишь сплошная покорность да почитание — всё, как учит преподобный отец. Но кто же тогда Бэйлфаер меж них? — белая ворона в чужой стае меж птиц серых и мрачных, как дорожная пыль. Такая нежность в отношении своего родителя возмутительна и недопустима! Как может грезить отцовской улыбкой и теплом сухой и шершавой от мозолей прялки руки этот недостойный, когда кругом бушует пламя древней кровной борьбы за выживание? Но, пока не тронут алтарь любви юного чистого сердца грязной когтистой лапой действительности, всё остается, как есть: стоят нерушимы воздушные замки, розовые, как закатные облака… Жизнь Бэйлфаера — мечты Холдена Колфилда**, ставшие реальностью. Словно замороженный в волшебном шаре, какой можно купить у кудесника-торговца, миг, существование его стабильно и статично, но столкновение с реальностью неизбежно. У Милы был выходной. Мила не брала выходных из принципа: она приходила на работу даже в праздники — так ненавистен ей был собственный супруг. Но это был особый день — грех работать! — день всеобщей радости и ликования: первая победа над ограми. И она осталась дома; женщина сидела на крыльце с чашкой горячего чая в руках, и взгляд её был полон тщетно скрываемого раздражения и недовольства; сын играл на дворе, муж прял в доме. «Мой супруг — идиот, — рассеянно думала крестьянка, отпивая горячего напитка из жестяной кружки. — И на войне не погиб, как герою следует, и дезертир, и с сыном, как квочка, носится, будто нету ничего драгоценней дитяти его…» При мысли о сыне во взгляде её появилось что-то среднее между нежностью и отвращением. Несомненно, Бэй был обузой, но он же был и её плотью и кровью: она ненавидела, ненавидела и любила его всей своей порочной душой. Мальчик рисовал, и она ни малейшего понятия не имела о том, откуда у ребёнка взялись бумага и чернила. «Должно быть, украл», — заключила женщина, продолжая пить чай. В нашей жизни мы выбираем сотни путей и дорог, но как все буквальные дороги ведут в Рим, так и фигуральные — все до единой — возвращают нас к детству. Любопытство присуще скорее детям, нежели взрослым, но и у старика порой может возникнуть интерес к чему-либо, который он не сможет сдержать. Живо заинтересовавшись происходящим, Мила поднялась со скамьи. В её движениях не было грации молодой лани или же королевской гордости, да и неоткуда подобным качествам взяться у всего лишь крестьянки***. Приблизившись к ребенку, который с увлечением что-то вырисовывал на бумаге, она посмотрела Бэю через плечо: любопытно. В штрихах, оставляемых потрепанным гусиным пером на бумаге, было что-то знакомое… только вспомнить бы ещё, что именно. Прялка, колесо и глаза — эти глаза Мила узнала бы из тысячи. Глаза её мужа, излучающие свет и любовь? Что за глупости? — Это… — попытался объяснить ей сын, потеряв дар речи. — Твой отец, — сурово закончила мать. Если бы за мальчиком следило неусыпное бдительное материнское око, этого бы не случилось, не случились бы эти больные, неправильные мысли. Теперь мальчик должен был быть наказан. — Я думаю, Румпельштильцхен будет разочарован, — холодно отметила женщина. — Ты должен понимать, как неправильны и уродливы твои мысли и желания. Надеюсь, этого, — особенно подчеркнув «этого», подытожила она, — больше не повторится. На последней фразе она вырвала из рук сына незавершенный рисунок; в глазах мальчика стояли слезы, но он не плакал, лишь молча взирал на мать… Это был первый выходной Милы за несколько лет. Это было завершение беззаботных дней солнца и счастья Бэйлфаера. Догорал в камине пепел его наивных надежд и мечтаний…