Забытая песнь

Впервые они встречаются на закате.       Не то чтобы молодой бог ветра уже не перезнакомился со всеми, но это оказалось достаточно поверхностно — как лёгкий морской бриз, Барбатос летал меж всеми архонтами на пиру, понятия не имея, зачем ему Сердце бога.       Единственный, кто заслуживал его — мёртвый мальчишка-бард, рассеянный по миру. Может, первозданные ошиблись? Хотя, судя по всему, они никогда не могут ошибаться. Барбатос поник, взлохмачивая волосы пирующим — кто-то из них сидел в людском облике, жадно отхлёбывая вино, а кто-то предпочёл обратиться зверем или ещё каким чудищем. Ветерок этого не понимал, оставаясь пока что собой, но тут Крио архонт окликнул его: — Хей, ветерок, садись! Вкуси дары людей, ведь это почтение нам, бессмертным!       Барбатос застыл, не знающий в общем-то, как сделать нечто подобное, но, осмотрев всех присутствующих, сидящих в белых одеждах полуобнажёнными, элементаль попробовал создать себе нечто подобное — и присоединился, складывая крылья, словно человек. Конечно, это являлось украшением — Анемо архонту не нужно ничего для полёта — но представляя того мальчишку, играющего песни, не доходящие до Небес, Барбатос изобрёл облик именно для него. — Конечно, я приму приглашение, — неуверенно улыбнулся юный ветер, и Крио архонт поднял тост в его честь. Так щедро отдаваемое людьми, вино лилось рекой, яства не кончались, и пир ещё длился до самой полуночи. И видимо, собирался продолжаться несколько дней — никто уж не радовался Декабриану, ныне покойному — и оттого ярче приветствовали новый, более юный и могучий ветер. Но Барбатос, гуляя по Селестии, запомнил лишь мудрое Время и ещё двух архонтов, стоящих на краю.       Один обернулся к нему, и бывший элементаль узнал его, только наслышанный рассказами об этом боге — Моракс, являющийся чистым воплощением Гео, всем видом оправдывал элемент, данный ему — статный и мощный, ничем не выдающий слабость, наверняка скрытую внутри. А есть ли у живого камня она вообще?       Другой же архонт — Пыль — предпочитала женский облик, и волосы её, украшенные прекрасными цветами, золотились в свете солнечных лучей. В отличии от Моракса, взгляд Пыли был нежен и мягок, как у человеческой матери к новорожденному; она подошла к юному богу, словно плывя среди сессилий, и поклонилась: — Приветствую. Не стесняйся, юный ветер, побудь средь нас двоих. Моракс давно не бывал в компании сверстников, и думается мне, что разница в тысячу-полтора лет вас не смутит.       И хоть Моракс выглядел могучим, но действительно не выше Барбатоса — такой же мальчишка, может чуть постарше, сквозь волосы которого виднелись небольшие рога. Дракон?       Они поклонились друг другу, оставшись вместе с Пылью наблюдать за закатом — для них вечер дня, а людям — завершение очередного года.

***

      Проходили столетия, и вскоре меж архонтами завязалась война, ввязавшая в себя всех — и пусть Барбатос хотел и дальше заниматься собственным народом, принося им благодатные ветра, ему пришлось вмешаться — в особенности потому, что Мондштату могла угрожать опасность.       И пусть в первую встречу Моракс казался непоколебимой скалой, даже в некоем роде прекрасной, теперь же среди глазурных лилий он плакал, склоняясь над тающей Пылью. Барбатос не знал достаточно, но за доброту послал тёплый ветер — он развеял умирающего архонта, окружив им Моракса, а затем пустил среди тех прекраснейших цветов, любимых ею. Те колыхались, как ночное море, на фоне горящего небо и падающих звёзд.       «Эти цветы — глазурные лилии. Моё же имя — Гуй Чжун» — улыбаясь, произносила она на одном из закатов. Юный ветер, не понимая, спросил её: «Зачем же тебе смертное имя?»       «Я слаба телом и магией, но сильна умом. Моракс же могуч, но слабость его — в эмоциях и поспешности решений. Когда-нибудь, — она неустанно гладила по голове спящего Моракса, — он обретёт всё недостающее, и я не стану более нужной ему»       Однако тогда, среди глазурных лилий, Мораксу Гуй Чжун требовалась больше всего — Барбатос видел это, отгоняя вражеские ветра.       И, когда Каэнри’ах пал, в честь любви Пыли к людям Барбатос спрятал несколько людей оттуда глубоко-глубоко, а Моракс — превратил в камень на несколько столетий. Тогда, потрёпанный, весь в крови других архонтов, он впервые кажется Барбатосу… живым. Всё ещё внешне несломленным — как скала, возвышающаяся над смертным и вечным; но взгляд теперь не так уж и непроницаем — полный боли, Моракс склоняет голову, и его лица касается лёгкий ветерок. В тот день Барбатос простоял там на вершине до самого рассвета, играя грустную песнь.

***

      В следующий раз, но не последний, путешественник вновь приходит к Венти после Церемонии Вознесения — тот нещадно истощает запасы вина из одуванчиков, и, завидев знакомого, машет ему рукой. Тот садится напротив, рассказывая о Мораксе, и бард смеётся, называя его «старым дураком». А узнав об Аджахе, решает сыграть очередную балладу, стараясь казаться беззаботным. Паймон, конечно же, осуждает его, но путешественник, слишком хорошо знающий Барбатоса-Венти, только качает головой.       И в тот же вечер Чжун Ли, вновь стоящий на той же скале, где когда-то говорил об архонте Соли, слушает очередную песнь ветра, напеваемую мальчишеским голосом. Он не садится рядом, но почему-то глаза, похожие на живую магму, кажутся Венти сегодня особенно тёплыми.       Но и осуждающими, ведь покинуть народ без подготовки — вопиющая наглость для Моракса, устроившего целый спектакль с собственной смертью. И вовсе не важно, что из-под печати выбрался Осиал — архонт Вихрей — ведь в конечном итоге адепты вновь заточили его. Перестав играть, Венти тихо спрашивает: — Сяо долго злился? — Он Якша, и слишком долго живёт для злобы, — Чжун склонил голову, смотря в живые глаза барда, а затем — всего на секунду — приподнимает уголки губ. — Но да, он был сильно… возмущён.       Пожалуй, это одна из немногих попыток для Гео архонта — улыбнуться, даже если он совсем не умеет. По крайней мере, Венти благодарит хотя бы за откровенность в словах, так нелегко произносимых. Его друг — если Барбатос всё ещё может так звать Моракса — выбрал человеческую жизнь более осознанно, чем элементаль, застрявший в личности мондштатского барда, и даже так сохранял достоинство. И даже когда Анемо архонт услышал о контракте Синьоры, только так же покачал головой, как путешественник ранее в таверне. — Не знаю, хватит ли сил Ли Юэ и Мондштату для того, чтобы выстоять без нас, — бард провёл пальцами по струнам, подбирая ноты и задумчиво смотря вдаль, — но… Я буду наблюдать вместе с тобой.       Чжун Ли кивнул, и Венти достал флейту, наигрывая на ней особую песнь и привлекая ею уставшего Якшу, бродившего среди скал.