Чашка (не)одиночества

Между нами чашка чая, Между нами пустота. Между нами карта мира, Разделённый пополам. Между нами чашка чая, Запах мяты и душицы. Между нами нож, патроны, Автоматный магазин. Между нами чашка чая, Гордость, ненависть, порок. А ещё немного боли И всего лишь один вдох.

— Что ты делаешь? Низкий, раскатистый голос раздался прямо над ухом блондина, но тот даже не дёрнулся. Несмотря на кратковременность их встреч, Итан успел привыкнуть к этому патлатому психу. Да, они враги. Да, он Гейзенберга боится. Но сейчас они словно бы на нейтральной территории, где все разборки отступили. Да и мужчина, любитель железа, не совершает ничего страшного, лишь чешет языком, расхаживая туда-сюда и кидаясь ножами в распечатки членов чокнутой семейки. У него явные проблемы с контролем гнева, потому что, покосившись через плечо, можно заметить, как патлатого прям-таки трясёт. А Уинтерс был занят, чёрт его дери, этого шляпника недоделанного. Блондин сосредоточено засыпал в старый, крупный чайник листья некоторых растений, что завалялись у него в карманах. Обрывал случайно, наверное. Листья пахли душновато-пряным ароматом, который сразу расплылся по всей комнате, смешиваясь и споря с запахом Гейзенбергских сигарет, доставаемых из воздуха. Да этот небритый тип ещё и фокусник! — Чай хочу сделать, — вздохнул Итан, закрывая тихо скрежещущую крышку, перед этим залив в обширное нутро чайника всю воду из фляги. Наполнить он её сможет у первой же речки, если она не заросла мерзкой слизью Моро. — Чай? — Гейзенберг буквально лез под руку, принюхиваясь к новому непонятному запаху. — То есть ты меня не слушал? — Катись к чёрту. У меня голова не работает. Ты тут сидишь у себя в тепле, дома, пока я бегаю от твоих же оборотней и пытаюсь не лишиться задницы! — резко оборвал его Итан. — У тебя тут есть горелка? Ну, костёр предлагать не стану, не хочу ещё и с пожаром бороться. — Ха, — только и ответил Гейзенберг, пожимая плечами. Он, кажется, был удивлён происходящим. Но, вопреки ожиданиям блондина, который опёрся на локти, рассматривая пятно ржавчины на немного кривом, помятом чайнике, через пару минут мужчина поставил рядом с ним газовую горелку, такую же немного погнутую и измазанную машинным маслом. Итан устал. Каждый его новый вдох был случайностью, счастливым стечением обстоятельств. Он нисколько не мнил себя великим героем, он не хотел им становиться. Он желал только вернуть дочь, потому что Мию уже не вернуть. Хотя, сейчас, лишившись её, Итан мало-помалу начал понимать, что не так уж любил её. Почему-то эта мысль даётся спокойно и без внутренних истерик. Сходиться с ней вновь после всей той лжи было ошибкой. Но если бы не эта ошибка, не было бы маленького лучика света в его тонущей в дерьме жизни. А ещё сейчас, взяв паузу, он хотел горячего чая, который стекал бы в глотку кипятком, обжигая, но согревая изнутри, будто бы расплавленное железо, которое течёт по венам Гейзенберга. Звучит красиво, но на деле это страшно. Блондин водрузил наполовину заполненный водой чайник на горелку, подкручивая её. И только сейчас понял, что патлатый молчит, лишь смотрит своим тяжёлым, неподъёмным взглядом, который ложится на кожу, липнет и тоже обжигает. — Ты никогда не пил чай? — нарушая неприятное режущее молчание, поинтересовался Уинтерс. Не то чтобы ему интересно. Итан вытянул из-за пояса пистолет и положил его на стол, словно хотел показать всю свою неизмеримую усталость этим жестом. Или свою временную безобидность. Пальцы дрожали. — Не помню уж, — отозвался его самый страшный кошмар и самое дерзкое наваждение. От Гейзенберга несло этим свербящим запахом сигарет и ещё чем-то грубым под стать его образу и характеру. — Мне больше по душе коньяк. Молчание вернулось, будто верная псина, которую, сколько ни гони, лапы приносят обратно. Итан усмехнулся про себя, но внешне лишь слабая тень улыбки тронула его губы. Его дочь где-то там, распиленная на кусочки, а он чаёвничать собрался с… Гейзенберг не вписывался в конкретные слова, не умещался в рамки, раздвигая их широкой грудью или руша кувалдой. «Мудак» не отражало всей его мерзостной сущности, «плешивый» звучало жалко и слабо, как трепыхание мухи в паутине. О, да, плесень его породила, она же и убьёт. Карл… Это имя Итан узнал случайно, наткнувшись на записи Гейзенберга, подписанные этим именем. Оно было подходящим. Коротким, сильным. Произносить его, перекатывая во рту каждый звук, было наслаждением. Блондин тряхнул головой. Каждый раз, когда он пытался разобрать сущность хозяина фабрики на шестерёнки, хотя бы мысленно, все размышления скатывались в совсем не ту сторону. Чёртов шляпник. Хотя нельзя не заметить, что шляпа, пусть мятая и старая, очень шла этой сволочи. — Чашки есть? Мужчина снова хохотнул (у Итана создавалось впечатление, что из-за нестандартной ситуации, Карл тоже будто бы нервничает) и поднялся, отправляясь в соседние помещения в поисках просимого. Вскоре две не первой свежести кружки, одна из которых поблёскивала отбитым краем, оказались на письменном столе, с которого Гейзенберг быстро стряхнул бумаги. — Ты всё такой же странный и удачливый, Итан. Поверь, если б на твоём месте был кто-нибудь другой, столь по-хозяйски ведущий себя, он уже стал бы очередной моей куклой, — зачем-то сообщил патлатый, заставляя Итана, вдохнувшего, выдыхать по частям. Карл кидался словами, прошибающими, попадающими в цель. Уинтерс тоже хотел бы этому научиться. — Давай уже свой чай, Итан. Блондину вечно казалось, что Гейзенберг произносит его имя с некой оттяжкой, ещё более протяжно, будто мурча. Или это воображение разыгрывалось, подстёгиваемое всем бардаком, творящимся вокруг. Уинтерс поднял уже закипевший чайник и разлил по кружкам жалкое подобие городского чая. Но это хоть что-то. Запах мяты и какой-то ещё травки приятно щекотал ноздри, перебивая запах пыли и сигарет. Блондин повёл плечами, обещая себе, что если Карл ещё раз затянется, то он его ударит. Одна из кружек оказалась перед Гейзенбергом, а тот с любопытством принюхался, после прикладываясь усмехающимися губами к краю. Итан последовал его примеру, с удовольствием вдыхая и отпивая своё творение. Вкусно. Хоть что-то на языке кроме крови от прикусанной щеки и гнили. — Вкусно, — согласился с его мыслями Карл, одним залпом выпивая всё. И как ему не горячо? Итан, поглядывая на него сквозь чёлку, спавшую на глаза, подумал, что сейчас мужчина похож на огромного кота. Дикого, опасного, обязательно голодного до новых ощущений, но отвлечённого и довольного. Патлатый даже шляпу снял, отодвинув её к краю стола, наливая себе вторую порцию. Уинтерс прикрыл глаза, пытаясь насладиться этим кратким мигом спокойствия. Вдохнуть его в себя, чтобы жить. И это было его ошибкой, это мнимое умиротворение, потому что в следующий миг он ощутил чужую тяжёлую руку, опустившуюся на колено, а запах Карла, какой-то личный и особенный, ударил в ноздри. — Ты что делаешь?! — Итан отодвинулся, нервно сжимая кружку измотанными пальцами. Его взгляд метался по лицу Гейзенберга. Мужчина же, ещё шире улыбнувшись, сдвинул очки к краю носа, так что Итану открылись его серые глубокие глаза, тоже изучавшие его. Они вечно друг друга изучали, убеждаясь в чём-то, делая какие-то ставки. — Просто твой чудо-чай уже закончился, золотце, — Карл нагло выдрал кружку блондина из замерших рук и допил всё оставшееся. Но после этого не вернулся на своё место, оставляя между ними лишь прикосновение колен и холодный ствол, лежащий ровно посередине стола; а, напротив, придвинулся ещё ближе, проводя сильной ладонью, которая была явно больше ладони Итана, вверх по колену к бедру. — И-иди нахер, — Уинтерс понимал, что ему не позволят и вскочить со стула. Как мягкое прикосновение лапы, в которой прячутся когти. Сейчас нежно, но при малейшем сопротивлении грубо. — Ты такой вежливый, просто душка, — Гейзенберг закатил ртутно-серебряные глаза, поднял ладонь с колена, задел пальцами щеку и отстранился, откидываясь на спинку своего стула. — Ты нравишься мне, Итан. — А ты мне нет. Ты чокнутый, наглый, ещё и чай мой весь выхлебал! — Уинтерс в отчаянии хлопнул себя ладонью по лбу. — О, кстати, чай мне тоже нравится. И этот любитель железяк заржал.