Бог крови и разрушения

      Каждый раз Накахара просыпался из-за одного и того же кошмара, в которым его главный Бог являл себя миру. Это видение казалось предсказанием неизбежного конца и кровавой боли. Нечто ужасное словно уже дышало в затылок и секундными леденящими касаниями шкрябало кожу. Но у этого «нечто» было имя.       Чуя привык, к тому что он не человек, и уж тем более не бог. Существо не от мира всего. Он сосуд, а вернее клетка для чудовища, которые многие называли так величаво.       Арахабаки.       У юноши во рту играл металлический привкус крови от этого имени. Почти ядовитый и разъедающий. Ведь почти каждую ночь Чуя словно наяву видел, что из себя представлял этот Бог. Накахара видел эти струящиеся по стенам водопады крови, что ниспадая образовывали липкие ручьи, что венами переплетались друг с другом. Это не было сказкой и притчей. Ужас, ад во плоти и в центре он — Арахабаки, что омывал своё лико кровью тех, кто так свято молился ему.       Не было никаких почестей или святости. Всё вокруг было наполнено чудовищностью этого существа. Даже воздух в этом месте был грубый, спёртый, как назло не проникал в лёгкие, а только загрязнял их, наполняя грудь металлическими раскаленными опилками. Они лишь сильнее душили, заставляли каждый вздох приносить уйму боли, еле вмещающуюся в одно тело.       От красноты «мира» глаза жутко болели, словно кто-то грязными пальцами выковыривал белоснежные глазницы. Раздавленные головы, вырванные сердца, разорванные души, что были по всюду. Каждое тело — райский фонтан, из которого Бог спешил испить сладостный сок человеческой боли. А тот лился по его подбородку, шее, щекам, каплями, разменами с пестрые ягодки, скатывался к его ногам.       Каждый шаг — оглушающий грохот, что щедро бил по перепонкам, почти разрывая их бомбу. Сознание казалось хрустальным, в любой момент раскрошилось бы в острый песок, что Чуя, почти скуля от боли, старался удержать в ладонях. Перчаток не было. Лишь оголенные руки, по которым причудливым узором стекала кровь его товарищей и врагов. В этом мире они были все едины. Его окружение — жертвы прихоти и жажды Бога. Игрушки Арахабаки.       Страшный мир с безумными плясками смерти. Кругом ни намёка на свет, кроме белоликой Луны, что казалась бледной до жути смертельно, болезненно. Её блеклые и слабые лучи отражались в растущих лужах кровавых потоках, которые росли с каждой минутой.       Их Бог ненасытен и алчен, жадно и звучно смакуя каждый человеческий плод, как одичавший зверь. А может быть Арахабаки им и был? Иначе бы Чуя никогда бы не считал себя клеткой для этого Монстра.       Арахабаки не Бог. Это истинное воплощение Дьявола, что выкрал душу Накахары без всяких заключений сделок. Впитав в себя это Чудовище, Чуя и сам себя ощущал чем-то подобным. Страждущее, изголодавшееся и омерзительное существо, что искало своё место.       Порой Накахара ощущал себя калекой, главным номером в жестоком цирке уродов. Ведь каждый раз, закрывая глаза, в его мыслях Бог просыпался и крушил всё на своём пути. Дома, люди, звери — всё это превращалось в неузнаваемое месиво с какофонией стонов и запахов. Но зверь внутри него ликовал. Он протяжно рычал и заливался низким утробным смехом. Ведь таким должен быть идеальный мир, где главным Богом был он.       Арахабаки.

«Что ж, даровавшая мне тёмную немилость, не стоило снова меня будить».

      Эти слова, как колокольный звон одинокой церквушки в пустом поле. Траурной лирикой разносились над могилами усопших из-за этого монстра. У Накахары звон в ушах и жуткая головная боль, после каждого такого сна. А ещё тяжёлое ощущение, что этот кошмар уже не сон, и леденящий липкий пот по коже.       Чуя ненавидел этот ужас, когда он раскрывал веки после глубоко, но такого ужасного сна. Это больше было похоже на шизофрению, к которой юноша широкими шагами шёл,когда использовал Порчу.       Липкая, густая удушающая жижа ползла по ногам выше, норовясь проникнуть и разорвать в клочья не только здравые мысли Накахары, но и его сердце, которое устало бояться и содрогаться при смерти каждого товарища. Но самое отвратительное во всем было кое-что другое...       Арахабаки это не про землю и плодородие. Это про войну, жестокость и окрашенную в багровые тона траву. Неважно сколько, ведь ему мало. Неважно, как долго, ведь он Бессмертен. Неважно, как громко, ведь теперь никто не услышал. Хаос имел обличие для Накахары.       Это Арахабаки.       И больше всего Чую во всём этом пугало то, что открывая глаза утром и подходя к зеркалу, он ужасался. Потому что в отражении Накахара снова видел дирижера в этом оркестре страданий и убожества — Арахабаки.