Дрэг по-русски это не наркотики

— Мальчик, водочкой не угостишь? Я домой приехала. Рома собирается ответить, что не угостишь, у него горе, и вообще лесом идите, но вдруг натыкается на взгляд. Лисий, смешливый, зовущий. Рома готов поклясться, что смыв эти вульгарные блестящие тени, хитрый прищур не потеряет ни капли коварства. Ромин взгляд скользит ниже. А ниже только удивительно круглая грудь, скрытая за таким же блестящим платьем, розовая шуба и слишком высокие каблуки. — Не больно..? — Было падать с неба? — прерывает его слишком нахальный и небрежный тон. — Не, на ногах такие подковы носить. И Рома слышит смех. Очевидно слишком хриплый и низкий для женского. Роме очевидно похуй. Он заказывает водку. — Приехала-то откуда? — проживший большую часть жизни в столице Рома видел многое. Видел угашенных малолеток, видел зажатых фанатами Спартака перепуганных фанатов Зенита, раз пятьсот видел «Богатырей» в Третьяковке, но такую отвратительно красивую диву видит впервые. — С гастролей, — отвечают ему, опрокинув рюмку и недовольно поправив розовый мех на плече, — мы ездили раскрепощать региональную публику, но я не доехала даже до Калуги, потому что Лола, тварь несчастная, решила спиздить мое платье и сапоги. Я ее, конечно, хорошенько башкой о стол приложила, но это же не повод меня выгонять. Ее по-хорошему вышвырнуть надо было, но она, мразь хитрая, директору сосёт. Сама видела. Рома теряется. Он запутался где-то между невыносимо манящими красными губами и высокими скулами. Это решительно не мог сделать макияж. Это что-то завораживающее. Кажется на парах по психологии, лет восемь назад, это называлось «природный магнетизм». Вторую стопку Рома заказывает жестом. — А я, знаешь ли, в детстве хотела актером стать, театр там свой открыть, совершить революцию в индустрии, а потом сестре какой-то хахаль подарил слишком маленькие туфли, и все полетело в тартарары. И поступление в театральный я нарочно завалила, и в гей клуб работать пошла специально. Да что уж греха таить, швейную машинку на двенадцатилетние я тоже не на спор просила. Рома думает, что если его сейчас остановят, он будет бессмысленно и беспощадно злиться, а потом напьётся. Мозг услужливо напоминает, что в нем уже четверть бутылки виски. Желудок вторит. Завтра полдня отнимет унитаз и тазик. — А я вот в детстве хотел стать черепашкой ниндзя, а стал жирным уёбком с нездоровой одержимостью комиксами. — Правда? Пишешь или читаешь, домашний гик? — вторая стопка исчезает бесследно, а на рюмке остаётся яркий след. — Совмещаю первое со вторым и радуюсь жизни, — Рома, видимо, получает толику наглости воздушно-капельным путём и облокачивается на стойку, чтобы вдохнуть запах слишком сладких духов, — В свободное время вот фильмы продюсирую. — Дяденька, а вы правда продюсер? — слишком наигранно хлопает рыжая глазами и пробегает тоненькими пальчиками от колена до паха, сокращая расстояние ещё сильнее. Рома сглатывает. — Да, я правда продюсер, стягивай трусики. Его преувеличенно звонко чмокают в заросшую щеку и отстраняются. Это конец. Слишком много, слишком горячо, слишком нужно. — Ну, малыш, расклад такой. Ты мне нравишься, лицо красивое, руки сильные, глаза умные, даже лучше чем у собаки. Но проблема одна, — рыжая чертовка нарочно оголяет плечи, придерживая слишком вульгарную и слишком ненужную в мае месяце шубку, — уснёшь ты с Серджине, а проснёшься с недовольным и помятым Серым. Типо как в Золушке, только круче. Рома думает, что уже готов отдать ему—ей, ключи от квартиры, машины, студии Bubble и гундящего Артема внакладку, но молчит и тянет за руку трэвисти на себя, переплетая пальцы. — Прощу даже то, что ты никогда не родишь мне ребёнка, если поцелуешь прямо сейчас, а потом поедешь ко мне. — Замётано! С тебя кофе утром и номерок прямо сейчас. И Рому целуют, как целуются, наверное, только на выпускном — мокро, вязко, пьяно и незабываемо. А делает это элегантная танцовщица Серджине или недовольный утренними подъемами Серега в семейниках, дело уже десятое.