Потратить нашу вечность

— Ваш выход через пять минут! — получив в ответ признательные кивки, девушка быстро удалилась из тесной комнатки для персонала, служившей с недавних пор импровизированной гримёркой. В Мондштадте частенько можно было услышать, что истинный отдых следует заслужить тяжёлым трудом, иначе это не отдых, а праздность, но, тем не менее, далеко не все его жители действительно придерживались сказанного. Глядя на многонедельную пыль под диваном и подсохший липкий слой от пролитой некогда газировки на столе, смело можно было предположить, что уборщики откровенно халтурили. С другой стороны, они видали гримёрки и похуже. — Обожаю здешние мацутаке, — Тони с удовольствием закинул в рот очередной обжаренный в масле ломтик, на что Мишель тут же шлёпнула его по заднице стянутой рубашкой. — Хватит есть, нам уже пора! — парень подскочил с места, обиженно взглянув на неё. — Ведьма, — буркнул он. Мишель никогда не обижалась на все брошенные в свою сторону грубости — знала, что это не всерьёз. Её педантичность, которую Энтони считал абсолютно скверной, слишком давно приняла для него форму нормы, и глядя украдкой на то, как эти двое то и дело пререкаются друг с другом, Венти всегда сложно было сдерживать улыбку. Фыркнув, Мишель отворила дверь и покинула комнату. Тони пожал плечами, поймав на себе ироничный взгляд, и схватил подмышку синтезатор. — Готов? Струны акустической гитары легко задрожали в последней проверке, перед тем как Венти, подкрутив слегка колок, меланхолично пропел: — Мы так хотели влюбиться, но нам хотя бы не подраться, — ухмыльнувшись смутившемуся Энтони, он звонко хихикнул и добавил: — Обожаю вас, ребята. Он всегда гордился своим умением сходиться с по-настоящему занятными людьми — хотя с другой стороны, для Венти они все были интересными. Вдохновлённые энтузиасты выступали за гроши во многочисленных крохотных барах Спрингвейла, даже не надеясь пробиться к большой сцене; усердные наследники благородных семей доказывали свою преданность веками выстраивавшимся идеалам свободного Мондштадта; охваченные страстью учёные двигали вперёд науку, а проездом останавливающиеся путешественники всегда имели при себе пару тройку невероятных историй. Ветра Мондштадта благоволили изменениям и они же сохраняли постоянство свободных песен, простых наслаждений жизни и стремлений к помощи. Если бы Анемо Архонта Барбатоса когда-нибудь спросили, в какую из прошедших эпох он предпочёл бы родиться, будучи смертным, то в ответ собеседник не получил бы ничего кроме шуточного ухода от темы. Разве мог он выбрать? Зал гудел от весёлых разговоров и нетерпеливых звонов бокалов, когда они поднялись на сцену. Энтони установил синтезатор, Мишель села за барабаны, и бар “Сердце родника” понемногу стих, обратив на них своё внимание. — Мои мондштатские друзья! — воскликнул Венти в микрофон. — Пусть сегодня вино льётся без остановки, а все заботы останутся снаружи! Этим вечером мы играем только для вас! Маленький зал снова наполнился приветственными голосами. Барабаны задали ритм, Венти прикрыл мечтательно глаза, позволяя себе полностью погрузиться в музыку, и, ударив по струнам, вступил в первый куплет открывающей песни этой жаркой долгой ночи. — Не понимаю, почему сейчас, в это идеальное время, которое я наконец нашёл… Загрубевшие подушечки пальцев уже давно перестали ныть также, как когда он только учился играть, касаясь с особой осторожностью и внутренним опасением чужой старой лиры, но всё также, как и столетия назад, музыка продолжала одаривать лёгкостью неспокойное сердце и наполнять нестареющее тело невесомой радостью. Она взывала к нему, и Венти с готовностью льнул, ластился, не способный и не желающий отказываться. Энергия Анемо кружила вокруг них в легчайшем вальсе, подбрасывая задорно огненные искры барабанных палочек и трепетание электро-клавиш, и разве существует во всём мире что-то прекраснее, чем такое нежное и необузданное проявление истинной свободы? Зрители подпевали за ними, с привычной лёгкостью подхватывая быстро запоминающиеся мелодии, а ноги стучали в такт, когда с губ всё продолжали срываться слова: — Утром солнце спасётся из ночной темноты. Если чувства в груди живы — не бойся, день грядущий сможешь смыслом оживить! Лишь недавно они стали исполнять собственные песни — год назад Мишель с Тони только и могли, что ссориться из-за каждой строчки, не желая уступать друг другу ни одной своей идеи. Объявившийся в компании общих друзей Венти сразу заинтересовался напетыми незамысловатыми мелодиями и горящими энтузиазмом глазами. Он настолько легко и непринуждённо вписался в молодую группу, уравновесив все творческие разногласия и сразу найдя с ребятами общий язык, что иногда им и самим казалось, что никак иначе и быть не могло. Так в быстрые мотивы и современные темы вплетались позабытые легенды старого Мондштадта, в которых падали великие стены и воспевались безымянные солдаты. Тони как-то пытался выспросить у Венти, как он придумывает эти истории, а тот каждый раз отвечал: “Всё просто, я их не придумываю — я лишь рассказываю правду”. Но иногда, очень редко, песни были другими. Не воспевающими трагичные и благородные истории, не дарящими непринуждённую лёгкость или желание оставить все заботы позади и просто танцевать ночи напролёт — иногда, казалось, они были личными. Такими неуловимыми и странными, но вместе с тем завораживающими до глубины души. Венти не разрешал играть их на публике или записывать в альбом, а Энтони с Мишель, отчего-то не смея отказать, не возражали. Они пели по утрам, сидя втроём на кухне после адской пьянки или особенно выматывающего выступления. Тогда на губах цвела улыбка, а изумрудные глаза словно покрывались пепельной дымкой. Те слова, что так легко ложились на музыку, и в самом деле были личными — в них зрела светлая тоска и осторожная симпатия, опасливо и столь красиво растущая в расцветших на утёсе нежных бутонах сесилий; в них крохотная трепетная искра искала свой дом среди тысячи таких же домов, позабыв путь назад, а шелест золотой пшеницы передавал потерянные во времени письма запертому в стенах ветерку. У Венти были трогательные странные песни, от которых хотелось не то плакать, не то уютно ластиться в постели, порой странные устаревшие словечки и ещё более странные друзья. — Спасибо всем! — он вскинул руки в прощальном жесте, всё никак не прекращая лучезарно улыбаться. — Вы такая классная публика! Желаем всем отличного вечера! Пусть длительные выступления всегда морально и физически изматывали, в этой усталости всё равно было нечто прекрасное — ощущение, что ты подарил кому-то силы двигаться дальше. И понимание, что ты не один. Конечно, чем сильнее разрастался Мондшдтадт, тем сложнее становилось ощутить чувство единения, ведь людей становилось больше, классы всё разрозненнее, а семьи всё отдалённее. Но вместе с тем каждый знал — когда бы ты ни пришёл в Мондштадт, здесь тебя примут с распростёртыми объятиями. К Сидровому озеру и живописным закатам над утёсами гости съезжались со всего Тейвата. К тому времени, как отработавшие своё музыканты закончили собирать вещи, народу в баре стало заметно меньше — только несколько столиков всё ещё оставались занятыми. — Венти, ты идёшь? — спросил Тони, заметив, что тот направился куда-то в зал. Парень замер, обернувшись к нему. — Я, пожалуй, останусь ещё ненадолго, — неловко почесал он затылок. — Поболтаю кое с кем. В той стороне, куда он указал, прямо у сцены сидел в одиночестве очень серьёзного вида мужчина, спокойно потягивающий из кружки горячий чай. — Увидимся завтра, — улыбнулся он, и, подхватив свои вещи, тотчас ретировался. — А, хорошо, — только и успел сказать Тони. Мужчина в старомодном приталенном костюме, казалось, перепутал бар с оперой. Бархатный свет приглушённого светильника ложился на его длинные тёмные волосы, собранные позади в низкий хвост, а перекинутый через спинку стула расшитый узорами плащ выдавал в нём уроженца из Ли Юэ. Как Энтони уже успел уяснить, друзья Венти все кажутся странными. — Не ожидал, что ты правда придёшь, — Венти плюхнулся на соседний стул, поставив зачехлённую гитару рядом. Окинул его быстрым взглядом и весело присвистнул. — Ты в курсе, что ты тут как музейный экспонат? Чжун Ли ответил не сразу. В два неспешных глотка допил свой чай, перед этим осторожно подув на него, аккуратно отставил чашку в сторону и только после этого обратил своё внимание на подсевшего друга. Опершись щекой на ладонь, Венти едва сдерживал смех, наблюдая за ним. — Если это замечание о моём внешнем виде, то у меня была встреча с искусствоведом из Храма Тысячи ветров, так что я после работы. — Ах, понятно, — улыбнулся ему Венти. — Как тебе бар? Заказал уже что-нибудь? — Только чай. — Ну, ничего, сейчас исправим! — он придвинулся ближе и, приложив ладонь, шепнул: — Нам тут дают бесплатную выпивку за выступления. Официант! Две текилы, будьте добры. Ох, и ты обязан попробовать местный ликёр из ягод и мяты — это новый рецепт. Винокурня на севере наконец-то сможет составить здоровую конкуренцию “Рассвету”. Венти затруднялся сосчитать, как долго они не виделись. Неоднократно его посещали мысли отправиться навестить всех оставшихся друзей, пока их местоположение ещё можно выяснить. Однако каждый раз его останавливало до странного тревожное чувство, будто встреча эта будет последней, поэтому он оттягивал её как мог, понимая всё равно, что тем самым ничего не изменит. По крайней мере у Моракса, насколько он знал, дела шли вполне неплохо — его новая антикварная лавка пользовалась большим успехом в богатых кругах. К тому же, многие приглашали его в качестве оценщика древностей в весьма спорных ситуациях. Его чёрт знает какая по счёту жизнь в качестве смертного хоть и была слишком далека от предпочтений самого Венти, но он всецело поддержал бы любой выбор. Залпом опустошив свой стакан, музыкант поставил его на стол и в ожидании уставился на друга. — Хм, недурно, — заключил тот после минуты раздумья. — Сказал же, — кивнул довольно Венти. — Но в идеале можно добавить пол небесного перчика — это разбавит сладость и придаст пикантную остроту. — Всё то ты знаешь. Признаться, Венти скучал. Скучал по этим чопорным манерам, когда тот подносил ко рту пиалу с совсем бледным травяным чаем, скучал по сдержанной светской манере разговора, скучал по забавной до ямочек на щеках настороженности рядом с собой, словно каждую секунду Моракс ожидал от него подвоха. А Венти не хотелось шутить над ним. По крайней мере не сейчас. Возможно, он начинал стареть. — Вижу, ты неплохо сошёлся с теми ребятами. Вы хорошо играете. — Правда? — ещё больше оживился он. — Да, они очень талантливы, пускай и ссорятся постоянно. Мы почти каждый вечер проводим в репетициях за бокалом спиртного. Чжун Ли откинулся на спинку стула, и, сложив на груди руки, взглянул на него вдруг с такой теплотой, что Венти даже растерялся. — Я рад за тебя. Но неужели тебе правда не хочется заняться чем-нибудь ещё? — Мы ведь практически бессмертные, куда спешить! — расхохотался Венти. — К тому же, я просто делаю то, что у меня получается лучше всего. Моракс вдруг помрачнел. Разлив новую порцию ликёра, принялся задумчиво его покачивать, смотря на поверхность рюмки. В хрипящих колонках бара врубили какую-то заунывную лютневую мелодию, надеясь, что последние засидевшиеся клиенты наконец начнут покидать заведение. Над барной стойкой свет всё ещё горел, но бармен в это время пересчитывал чаевые, а двое официантов играли за свободным столиком в карты, то и дело негромко переругиваясь из-за проигрыша. — В прошлом месяце состоялись похороны Творца Гор, — сообщил он наконец, не без доли грусти взглянув на Барбатоса. — Подготовкой традиционно занималось ритуальное бюро “Ваншэн”. Об этом пока никто не знает. Нахмурившись, Венти тяжело вздохнул. — Мне очень жаль. Творец Гор оставался последним из известных смертным Адептов, что всё ещё открыто защищал Ли Юэ, пусть защищать уже было и не от кого. Теперь же пропавший несколько лет назад Сяо стал не только единственным живым Якшой, но и Адептом. О его благополучии Венти не беспокоился лишь потому, что ветер регулярно приносил ему обнадеживающие вести. — Люди Ли Юэ развиваются слишком быстро, — рассуждал Чжун Ли, — они заходят всё дальше в горы, а их приспособления очень пагубно влияют на природу. Да, несмотря на все плюсы нынешней жизни, Венти давно начал тосковать по тем диким лесам в окрестностях Мондштадта, место которых теперь занимали дома, дороги и словно оттеснённые от человечества зелёные зоны. — Это было неизбежно. Разве можем мы остановить прогресс? Каждый раз, как он вспоминал о Кхаэнриа´х, то осознавал, что никогда не смог бы поступить также со своими детьми. Неужели заслуживали они забвения за то, что стремились к знаниям? Ему всё ещё было больно, и будет, скорее всего, всегда. Он искренне любил всех, кому стены Мондштадта дарили приют — даже опьянённых властью аристократов, что когда-то вознесли себя над остальными, и всех тех неприкаянных, что каждый божий день собираются у дверей собора. Моракс посмотрел на него с сожалением и быстро осушил рюмку. Они вывалились на улицу только когда бармен начал явно злобно поглядывать в их сторону. Свежий воздух нежно трепал волосы, а над головой раскинулась тёмная гладь ночного неба. Вымощенная плиткой улица, ничем не отличающаяся от сотен других в незасыпающем Мондштадте, давно стала одной из его лучших подруг. Хозяин заведения напротив махнул рукой, желая спокойной ночи, и Венти отсалютовал ему в ответ. — Эй, музыкант! — из маленького круглого окошка кухни высунулось его обросшее щетиной щекастое лицо. — Сегодня без группы? — Слабенькие они — спать пошли! — пояснил Венти, театрально закатив глаза. Каким бы большим не становился город, Венти всё ещё без преувеличения знал его лучше самого себя: страстный ветер доносил до него жалобы уставших официантов, стенания пьянчуг, шляющихся по ночам от бара к бару, надежды общественных деятелей и наивные детские пожелания перед сном. Венти вытащил сигарету и коротко затянулся, уставше прикрыв глаза. — Знаешь, Моракс, — позвал он тихо, тайно нуждаясь в том, чтобы хоть с кем-то поделиться. — Думаю, ты был прав насчёт памяти. Мне кажется, я начинаю забывать… Чжун Ли остановился и обернулся к нему. — Забывать о чём? Может, я могу помочь. Сдержать смешок не получилось. — Забывать о… — он снова вдохнул дым, позволяя мыслям тем временем витать далеко-далеко — среди робких прикосновений и тёплого сбитого дыхания. Помня слова, но не помня гóлоса, которым они были произнесены. Там, где сесилии бесшумно качались на ветру, нашёптывая желанные обещания, а на землю сыпались искрами золотые звёзды. Больше всего он боялся забыть лицо. Настолько сильно, что начинал порой ловить себя на мысли о том, что можно было бы видеть его в зеркале каждый день. Боялся, что однажды посмотрит на ту каменную статую, что установили в землях Ли Юэ, и не узнает её. Покачав головой, Венти затушил окурок. — Не важно. Ни о чём. Давай я лучше провожу тебя до отеля, точно ведь заблудишься сам, — усмехнулся он, прибавив шагу, и, махнув рукой, позвал за собой. Моракс, при всей своей проницательности, умел не задавать ненужных вопросов. Они проболтали о какой-то абсолютно неважной ерунде всю дорогу до отеля, виляя по застроенным узким улочкам, освещаемых тёплыми фонарями. Едва они расстались, Венти перехватил удобнее гитару, расправил планер и взмыл в воздух, направляясь к месту, что всегда его успокаивало и залечивало раны. Дерево в Долине ветров, с которого Венесса некогда вознеслась в Селестию, ныне заботливо огородили и окружили прогулочными дорожками. У него всё также порхали серебристые кристальные бабочки, лениво взмахивая лёгонькими как пух крыльями, храня единственный источник света одинокими беззвёздными ночами. С каждым прожитым десятилетием ему всё сильнее слышался призывный голос Селестии. Возможно это значило, что скоро Архонтам придёт пора уйти. Венти мотал тогда головой и брызгал в лицо холодную воду, стараясь опустошить мысли — ему категорически нельзя пока в Селестию. Не только потому, что никто там не ценит музыку, фрукты безвкусные, а сидра совсем нет — но и потому, что он всё ещё должен сдержать обещание. Распахнув чехол, он осторожно вынул гитару, и, опустившись на землю у исполинских корней, на пробу провёл по струнам. Унывать нельзя — барды всегда веселы и несут людям свет. И пока смелый путешественник ведёт свою принцессу домой, его скромный менестрель будет гнать своим детям благоприятные ветра и направлять прочь с рассыпающегося пути. В его руках вместо лиры — гитара, поющая о далёкой-далёкой стране, а в сердце он всё также хранит любовь. Венти будет верить, что путешественник — прекрасней весны и пьянящей сидра, — одерживает верх над всеми препятствиями на своём нелёгком пути, укрывает ночами дорогую сестру и встречает с нею рассветы. В конце концов, вечность — не столь уж долгий срок для бессмертных созданий. Лишь иногда ему снятся тревожные сцены, о которых он никому не позволит знать. Он не вправе петь о себе, посвящая тексты настоящим героям, поэтому когда слова сами рвутся наружу, не сдерживаемые более сердцем, Венти плетёт из них завуалированные нити, пряча смысловые узелки. Однако каждый из них слабнет по мере того, как метафор остаётся всё меньше, а в груди растёт печаль. Мишель уже сказала однажды, обнимая стакан томатного сока в пыльных лучах рассвета: “Мне жаль сесилию из твоих песен — она всегда остаётся одна”, и Венти от испуга чуть не передёрнуло. Он желал быть откровенным лишь когда снова сможет изучить дрожащими пальцами не тронутое возрастом лицо и сцеловать со скул чужие слёзы, но Долина Ветров шептала о хранении тайн и звала поделиться, чтобы принести на сердце долгожданное облегчение. Венти бы вспомнить, сколько он приходил сюда за последнее время, не решаясь ни на что более коротких бессвязных мелодий, но тогда он точно собьётся со счёта. Стуком по корпусу задав незамысловатый ритм, он снова коснулся ловкими пальцами струн, ощущая, как дышать вдруг стало легче, словно тело пронзило чистейшей энергией, и ностальгическая улыбка расцвела на губах даже раньше, чем с них успел сорваться первый звук. Здесь душа наполнялась свободой. — Хочу, чтобы звезда наша светила, не гасла, Улететь на марс и там остаться, В кармане бесконечные сто баксов, И с инопланетянами набухаться. Хочу татуировку с местом нашей встречи, Чтобы ты не забыл, куда потом вернуться. Хочу с тобой вдвоём потратить нашу вечность, Услышать через сто лет… — … — ...я люблю тебя, — улыбался путешественник, держа его за руку и ярко-ярко краснея. Он всегда так забавно смущался, произнося это, что Венти от умиления хотелось его затискать. — Видел бы ты сейчас своё лицо, — рассмеялся он. Смущённый замечанием ещё больше, Итэр резко отвернулся, стараясь более не смотреть на него. Слегка влажная трава под спинами холодила кожу, но при желании они могли бы пролежать так хоть весь день, любуясь дымчатыми облаками в далёкой синеве и качая на ветру ветряные астры. Приподнявшись на локтях, Венти взял его за подбородок и повернул лицо снова к себе. — Не нужно смущаться, — легко уверил он, поглаживая нежно ладонью щёку. — Ты самое прекрасное, что со мной случалось, Итэр. Я тоже тебя люблю. Поцелуи в тот день чувствовались бережливыми и горестными. Венти ловил чужое дрожащее дыхание губами, запоминая сильные руки Итэра в своих волосах и на шее; его золотые как солнце глаза и цвета пшеницы волосы. — Пошли с нами, — выдохнул Итэр, и Венти стоило неимоверных усилий продолжить всё также беззаботно улыбаться ему. — Ты ведь ещё не видел другие миры? Я уверен, что Люмин будет не против. — Ах, мой путешественник, ты знаешь, что я отправился бы с тобой хоть на край света, — полный отчаянной надежды взгляд потускнел, когда Венти заправил ему выскользнувшую прядь за ухо, вздохнув, и при виде этого на сердце сделалось ещё больнее. — Но даже у Архонта свободы есть свои обязанности. Я не могу покинуть этот мир. — Тогда я… — Итэр подорвался, но Венти, опередив его, приставил к губам палец. — Нет, — сказал он тихо. Взял лицо в ладони, не отрывая печального взгляда. — Итэр, я бы никогда не простил себе, если бы ты остался из-за меня, зная, куда зовёт тебя сердце. Сведённые ветрами свободы единожды, они обязательно обретут друг друга снова, когда настанет время — такое обещание запечатали в себе шелест листьев и шорох крыльев вспорхнувшего в небо сокола. — Я смею просить тебя лишь об одном, — Венти поцеловал его в лоб, стараясь унять их общую боль. Шептали кристальные бабочки о долгой разлуке и мечтаньях ночами, а Итэр сильней сжимал его пальцы в своей руке, с жадностью ловя глазами все мягкие черты лица, кажется боясь моргнуть. Венти бы стать снова духом — истинно свободным и позабывшим обо всём прожитом, взлететь выше самих облаков и дальше — куда бы только его не позвали. Не любить и не заботиться о городе мельниц, никогда не слышать пения уличных бардов, не иметь свою тысячу историй — лишь одну, о златовласом путешественнике с добрым сердцем и грустными глазами, которые так хотелось осчастливить. О путешественнике, которого Венти обязательно дождётся. — Отыщи свой дом, где бы он ни был. А я всегда буду здесь и всегда буду тебя ждать.