Первый раз, когда Ричард поддаётся своим желаниям, а Гэвин думает, что надо бы повторить

Глядя на то, как Ричард вновь и вновь обхаживал языком все мыслимые и немыслимые улики на месте преступления, Гэвин в очередной раз вспомнил про типы восприятия: аудиалы, визуалы, кто-то там ещё... Пробудившийся RK900 определённо был тем, кто постигает мир посредством сенсоров в языке, и, конечно же, не его вина, что это выглядело так неоднозначно. Мысленно Гэвин застонал в отчаянии, призывая на помощь все свои моральные силы. «Оральные силы», — ехидно подсказал его внутренний голос и мерзко заржал. Ричард, ничего не подозревая о соображениях детектива Рида, тем временем принялся слизывать свежие брызги тириума пропавшей жертвы с какой-то изогнутой вазы, и выдержать это зрелище, оставшись равнодушным, было решительно невозможно. — Я опрошу тех, кто живёт этажом выше, — нашёлся Гэвин, надеясь, что его голос не особо выдаёт непрошенные мысли порнографического характера. — Вдруг они слышали что-нибудь. Ричард кивнул — он предпочитал не разговаривать непосредственно в момент взятия проб. * Девиация андроидов оказалась не просто новыми возможностями — она была иным способом существования. Первое время RK900 не мог даже полностью осмыслить все последствия: появилась возможность выделять, выбирать, симпатизировать и чувствовать неприязнь, предпочитать один предмет другому из-за его свойств, никак не связанных с прямым использованием. Стал важен не только результат, но и процесс — и одно это изменение превратило познание мира во что-то бесконечно притягательное. Даже обычный анализ улик сопровождался множеством новых данных — эмоций? — и ощущений — предпочтений? Ричард не знал, но стремился наполнить себя этой информацией и, узнавая больше и больше, формировал то, что называлось вкусом и позволяло выбирать. Его первым выбором было собственное имя — раз личный опыт сделал его выделяющимся из прочих двухсот тысяч RK900. Поэтому ему нужно было что-то особенное, подобранное им самим. * — Я определился с именем, — сказал он Гэвину во время обеда. — Удобное, приятно звучит, распространённое, но не слишком. — Ну-ка, удиви меня, — хмыкнул тот, наклоняясь чуть ближе и отодвигая в сторону недоеденный сэндвич. Не то чтобы обстановка располагала к торжественности, но будни полицейских в принципе редко располагали к чему-либо кроме ранних подъёмов, урывков сна и постоянных переработок. Тем не менее Гэвин чувствовал себя... польщённым, что ли? Его андроид-напарник недавно признался, что стал девиантом, вызвав у Гэвина смешанную гамму чувств: Рид не очень понимал, что это означает, но RK900 объяснил тогда: «Я становлюсь личностью, детектив. Непохожим на других андроидов. Это... как будто родиться заново». Гэвин ему поверил, чувствуя что-то вроде отеческой гордости. Сейчас же ситуация казалась ещё более личной. — Ричард, — произнёс RK900. Не торжественно, а скорее мягко, тепло, будто это было признанием в чём-то. Возможно, догадался Гэвин, для Ричарда это признание собственных первых предпочтений. И из всех он сказал об этом именно своему напарнику, с которым они уже давно скорее... друзья? И как другу Гэвину наверняка следовало сказать что-то, но ничего подходящего на ум не приходило. — Интересное имя, — обронил он в конце концов, повторив, словно пробуя на вкус: — Ричард. Ри-чард. Внушительно. — Ты можешь сокращать его, например, Дик, — предложил новозванный Ричард. — Нет-нет-нет, только не Дик! — фыркнул Гэвин. — Ты не настолько хуёвый напарник, Ричи... Рич. Как тебе такое? Диод Ричарда мигнул жёлтым, затем сам андроид кивнул, улыбаясь: — Мне нравится. От этого зрелища у Гэвина в груди что-то тоже будто заново родилось, по ощущениям — чувства мощностью с парочку сверхновых. Рид очень хотел верить: это просто гордость, ну или радость за друга, да? На его глазах машина становилась всё человечнее, и это должно было потрясти любого, верно же? * И вот теперь, подло сбегая с места преступления (чужого, хоть детектив и чувствовал негодяем себя), вынужденно Гэвин признал: кажется, Ричард нравится ему совсем не в дружеском смысле... Рид постарался запихнуть эти мысли куда подальше. Гэвин знал, что RK900 не любит, когда образцы смешиваются на подушечках пальцев, поэтому тянет предметы сразу в рот. Блядь, наверняка это просто из-за того, что у андроидов такой старомодный способ химического анализа, как когда алхимики лизали всякую гадость, чтобы строить догадки, из чего это дерьмо сделано. Этот жест сам по себе довольно пошлый. Так что Гэвин вовсе не должен был чувствовать себя мудаком, когда прилипал взглядом к Ричарду, вылизывающему очередной след. * Но Ричард, похоже, входил во вкус — во всех смыслах. Гэвин вскоре заметил за андроидом привычку касаться чего-то пальцами и тут же тянуть эти пальцы в рот, если нет возможности сразу лизнуть незнакомый предмет. — Слушай, Рич, — не выдержал он, когда увидел, как его напарник тянет пальцы к заготовленным для Тины цветам, — это же подарок на день рожденья, хоть его-то не обсасывай. Мигнув диодом, Ричард кивнул, отстраняясь и убирая руки за спину. Гэвин смягчился. — Очень хочется? Ричард снова кивнул, глядя то на букет, то на напарника. Вздохнув, Гэвин оторвал один не слишком заметный лепесток от букета и протянул свежеиспечённому любителю вкусовых ощущений. — Это реально так вкусно? Или ты просто тащишь в рот всё подряд? Ответил Ричард не сразу: он некоторое время смотрел на Гэвина, мигая синим диодом — не столько волновался, сколько размышлял. Он не знал, как передать в вербальной форме всё то, что давало ему простое действие анализа. Это были данные совершенно иного рода, захватывающие, с трудом находящие реализацию посредством речи. — Это моё чувствительное место, — наконец сдался Ричард, даже не пытаясь объяснить, как это происходит на самом деле. — На поверхности языка и во внутренней химлаборатории анализаторов и сенсоров больше, чем во всём моём остальном теле. Я... ощущаю, понимаешь? Гэвин пожал плечами, усмехнувшись. — Не понимаю, синтетик, — он ухитрился произнести это слово по-доброму, — но, похоже, это для тебя важно. — Очень, — тихо подтвердил Ричард, а затем подошла Тина, пришло время петь поздравительную песню, вручать букет и подарки, и как-то не было времени спросить что-то ещё, но главное Гэвин понял. И решил, что будет с этим делать. * Начал он с малого: ухватил во время посещения супермаркета россыпь мелких шоколадок — тех, что с разными добавками, шоколада там на один укус, но андроиду же и не нужно много, верно? Всё это Гэвин высыпал в чистый бумажный стаканчик — пардон, фарфоровых вазочек в участке не водилось, — и оставил на своём столе. Подождал, стараясь выглядеть максимально буднично, пытаясь представить реакцию, хотя сердце то колотилось как бешеное, то замирало в предвкушении... Так, нет. Не надумывать. Просто ждать. Чтобы услышать знакомое, привычное, необходимое начало каждого рабочего дня... — Доброе утро, Гэвин. Рид обернулся, ухмыляясь: — Доброе, Рич. Есть что-то новое из морга по поводу того тела? — Нет, — покачал головой Ричард. — Но я отослал запрос на доступ к личным данным родственников жертвы, и... Он говорил что-то ещё, Гэвин внимательно слушал и заодно наблюдал, продолжая ждать. В какой-то момент Ричард отвёл взгляд от лица Гэвина и заметил стаканчик с шоколадками, его диод мигнул. «Ага». Гэвин даже не мог выразить словами, что именно «Ага», он скорее интуитивно почувствовал, чем заметил по каким-то внешним признакам, что внимание андроида переключилось на сладости. — О, кстати, — Гэвин небрежно придвинул стаканчик ближе к напарнику. — Я тут взял на остатки мелочи, но что-то неохота. Будешь? Ричард моргнул — Гэвин знал, что так андроиды сбрасывают грузящие память процессы, освобождая для анализа работы своих систем те мощности, что обычно задействованы для обработки визуальных данных. — Буду, — тихо произнёс Ричард, протягивая руку, а затем, вопреки ожиданиям Рида, не откусывая дольку, а... О, нет. Кто-нибудь вообще удосужился объяснить андроидам, что еду надо есть, а не облизывать? Особенно не облизывать вот так вот! Прямо перед, мать твою, Гэвином! Который очень хотел закрыть глаза, но вместо этого пялился вовсю на почти эротическое зрелище. Ричард держал тонкую дольку большим и указательным пальцем — и после секундного раздумья провёл по ней языком: мягко, осторожно, мимолётно. Затем ещё раз, увереннее, уже намеренно стремясь слизать часть шоколада, и ещё, и ещё, и ещё... У андроида язык был устроен иначе, чем у человека — не было слюны, только дезинфицирующее полость рта средство, зато шоколад отлично таял от повысившейся температуры тела Ричарда: его системы работали на полную, обрабатывая этот вкус, сравнивая, ощущая снова и снова, касание за касанием, частица за частицей. Рецепторы — внешние и внутренние — непрерывно словно взрывались данными, тут же поступающими на анализ. В завершение Ричард всё-таки запихнул пальцами в рот остатки шоколадной дольки и тщательно облизал пальцы. Глаза его были закрыты, диод мигал жёлтым, нервно и часто, словно стробоскоп. А потом, финальным аккордом ударяя по всем чувствам Гэвина, Ричард медленным движением прошёлся языком по оставшемуся на губах шоколаду. В голове обычно наблюдательного детектива Рида билась одна-единственная мысль. «Блядь-блядь-блядь-блядь-блядь!» В переводе на осознанный это означало что-то вроде: «Как мне с ним работать, когда у меня, кажется, встал, а там этих долек ещё целый стаканчик!» — Я до уборной, — выдохнул Гэвин чуть хрипло. — Кажется, сэндвич с утра был с несвежим тунцом, так что не жди, можешь сожрать хоть весь шоколад. И рванулся мимо Ричарда, радуясь, что в свободных джинсах не особо заметна истинная причина поспешного побега. * Гэвин признавал: Ричард был чертовски горячим, чертовски сексуальным и чертовски эротичным. А ещё он был андроидом, который девиантнулся меньше полугода назад, и, по человеческим меркам, практически ребёнком. С поправкой на то, что искусственный интеллект развивается быстрее человеческого — подростком. И навязывать Ричарду отношения — если они ему вообще нужны? — казалось неправильным. Особенно навязывать отношения с тем, кто только шесть месяцев назад перестал называть андроидов «кофеварками», «тостерами», «сраными синтетиками» и прочими неприятными прозвищами. Гэвин не то чтобы не любил синтетиков: он вообще не особо любил кого-либо. А за тех, кого успел полюбить, держался крепко. К Фаулеру он более-менее привязался, хоть и ворчал. Тина стала его лучшим другом ещё во время стажировки. А Ричард... А Ричард был для Гэвина кем-то совершенно особенным, и разбираться в этом было как-то... страшновато. Точнее, для себя Гэвин решил, что это не страх, а нехватка времени, и вообще пока о чём-то рано говорить, поэтому хуй с ним. Получалось, правда, что хуй Гэвина в основном вставал, когда разум его обладателя был сосредоточен на образах вроде «Рич и мятные леденцы». О да, леденцы Гэвин забудет ещё не скоро. Если вообще сможет забыть. * Постепенно Гэвин начал всё чаще приносить сладости, да и другие разные мелкие вкусности, обычно с утра. Он оставлял их на своём столе, и Ричард уже привык, что это для него. Он, казалось, пробовал всё подряд: острое, солёное, кислое, сладкое... Ричард как-то признался, что чем больше пробует, тем больше понимает, какие вкусы ему нравятся, и это помогает познавать не только мир вокруг, но и себя самого. Правда, Ричард не сказал, что кое-что из желаемого он попробовать на вкус никак не мог. Точнее, кое-кого. * Гэвин был для Ричарда особенным. Не потому, что они были напарниками, а потому, что они стали напарниками — настоящими, понимающими друг друга, дополняющими друг друга, — а затем и друзьями. Очень близкими. И Ричард, заметивший сразу размер круга общения Рида, высоко ценил то, как Гэвин ему доверяет. Поэтому боялся это самое доверие предать. Когда Ричарду в первый раз пришла в голову подобная затея, рядом был Коннор. Как тоже андроид и тоже девиант, RK800 понял и спокойно позволил Ричарду лизнуть себя в щеку. Пластик. Такой же пластик с тонким слоем скина, позволяющий быть похожим на человека. Почти не отличающийся от покрытия самого Ричарда. — Кстати, — предупредил Коннор. — Люди такое не любят, если выполняет это действие не кто-то крайне близкий. Хэнк позволяет Сумо себя облизывать, но остальные люди держатся подальше от чужих собак. А между людьми это действие одобряется в некоторых случаях сексуального взаимодействия. Так что будь осмотрительнее, Ричард. — Хорошо, — кивнул тот. — Спасибо, Коннор. Среди девиантов считалось дурным тоном называть друг друга не выбранным именем, а названием модели или серийным номером, и Ричард это правило одобрял: ему было приятнее, когда Гэвин обращался к нему по имени. И поэтому не хотел подвергать риску установившиеся между ними отношения. * Ричард всегда приходил в участок первым, но его работа начиналась либо в архиве, либо у терминала. Когда он появлялся возле стола Гэвина с полученными материалами, то тот уже сидел на месте, неизменно оставив возле себя какое-нибудь лакомство для Ричарда. Это стало их личным утренним ритуалом в начале каждой смены. Как и сегодня: получив новую информацию от транспортной службы, Ричард направился к столу Гэвина, готовясь произнести обыденное «Доброе утро, Гэвин», услышать в ответ «Доброе утро, Рич», попробовать сегодняшнее лакомство и... ...и замер, пытаясь решиться. Всё было так привычно и правильно: фруктовые пастилки на краю стола Гэвина — подарок — и сам Гэвин, сидящий спиной к Ричарду, перечитывающий материалы по вчерашнему убийству, явно сегодня пришедший пораньше и успевший позавтракать прямо на рабочем месте. Гэвин не был неряхой, но ел торопливо, не очень внимательно, а значит, у Ричарда есть повод. Значит, он может рискнуть?.. * Гэвин как раз читал про то, в каком порядке были найдены части тела жертвы и в каком состоянии, когда его плеча мягко коснулась ладонь Ричарда — его манеру касаться Гэвин выучил наизусть, никто другой не мог так идеально балансировать между «удерживать» и «почти не трогать» — а затем, прежде чем Гэвин успел что-то сказать, он ощутил лёгкое влажное касание языка андроида на своей щеке. — Доброе утро, Гэвин, — негромко поздоровался Ричард, чуть отстраняясь и мысленно стараясь завысить вероятность успешного исхода своего импульсивного действия. Говоря по-человечески, очень надеясь на лучшее. «В крайнем случае я могу сказать, что убирал частицы пищи с его лица. В это он должен поверить, у Гэвина нет никаких причин не верить мне». Зато у Гэвина была одна большая причина крепко охреневать, потому что меньше всего Рид ожидал, что некоторые моменты его эротических фантазий могут сбыться, пусть и в такой странной форме. Помимо охренения, Гэвин почувствовал, что сейчас покраснеет, поэтому сработал на опережение: повернулся на кресле в сторону Ричарда и, глядя в глаза, выдал лучшее, на что был способен. — Тренируешься в оральных ласках, Рич? — осклабился он. Ричард моргнул. «Сексуальное взаимодействие». — А если так? — улыбнулся он, наклоняясь к Гэвину чуть ближе и — судя по реакции Гэвина, по его мимике, состоянию зрачков и темпу дыхания, тот был не против! — вновь прошёлся языком, только уже не по щеке, а по губам. Этот вкус был приятным, но не столько из-за химического состава, сколько из-за предпочтений. Не данные химанализа — сам процесс. Потому что предпочитал Ричард не ощущение, а человека, с которым его получал. И всё, что с ним связано. — Если так, — пробормотал Гэвин, — то, чёрт возьми, я покажу, как это делается. И, Рич... — Да, Гэвин? — Не здесь же, блядь! * Через неделю весь отдел уже привык, что каждое утро Ричард подходит к детективу Риду, говорит ему: «Доброе утро, Гэвин», а затем целует в щёку. А тот бурчит: «Доброе утро, Рич» — и целует в ответ.