Оранжевое пятно

–Сегодня мы поговорим о Рихарде Вагнере. Этот человек – крупнейший реформатор оперы, оказавший значительное влияние...– дребезжащим голосом Яги Тошинори, преподаватель музыкальной литературы, начинает свою лекцию. Его речь напоминает Мидории швейную машинку в руках неопытной портнихи: вот строчка бежит красивой, прямой линией по сгибу– учитель говорит без запинок, без эмоциональных всплесков, но вот пара стежков ушла вправо– учитель закашлялся, повышая голос в попытке обратить внимание учеников на какую-нибудь интересную и в то же время бессмысленную деталь. Изуку улыбается глупой мысли и рисует на полях тетрадки с размокшими от воды уголками зигзаг. Он не слушает, что говорит мистер Тошинори, даже вполуха, лишь случайно улавливает обрывки фраз: что-то про "Гибель богов" и "Кольцо нибелунга". Неумелые рисунки самолётов и вертолётов, появляющиеся там, где аккуратным убористым почерком должен быть выведен перечень терминов, кажутся куда более интересными. Изуку переводит взгляд на окно, кристально чистое стекло которого преграждает путь в мир без пентатоник, арий и симфоний, вызывающих разве что нестерпимую печаль. Чудится, что этот мир совсем рядом, так близко, что в нём можно оказаться, просто вытянув руку, но мама всегда говорила, что, если кажется, надо креститься– мама всегда права, по крайней мере Мидория пытается убедить себя в этом, так живётся немного проще. Изуку не слушает веленее сердца, не прижимает ладонь к стеклу, не пытается попасть в мир, где всё гораздо проще: засмеют, окрестят странным или и того хуже– позором семьи. Удивительно, насколько легко настроить против себя тех, чьи сладкие улыбки не лучше фальшивой игры скрипача. Дай им повод– тебя съедят в один присест, как мелкую рыбёшку съедают пираньи. Карандашные каракули превращаются в открытые окна. Мидория закусывает губу, душа тоскливый вздох, поднимающийся прямиком из груди, от самого сердца. Изуку буравит взглядом тяжёлым от безразличия и скуки преподавателя. Он подпирает щёку, пытается сделать вид, что погружён в рассказ– Изуку очень плохой актёр. –Юный Мидория, вы слушаете?–Мистер Тошинори внезапно обращается к заскучавшему ученику, побуждая всех остальных повернуться прямо в сторону мальчика. Иида раздражённо фыркает, Монома смеётся в кулак. –Да. Конечно да,– бормочет Изуку в ответ и, немного запоздав, добавляет,– сэр. Мидория вскочил от неожиданного обращения, поэтому теперь, стоя, неловко теребит подол рубашки, тупит в смущении взгляд: лучше уж смотреть на потрёпанные временем, выцветшие красные кроссовки, чем на лица других детей. –Хорошо, тогда скажите, молодой человек, что вы знаете о творчестве Вагнера?– Мистер Тошинори стучит по столу массивной деревянной указкой, призывая класс, по которому волной прокатился громкий шёпот, к тишине. –Он написал полёт валькирий?– даже Иида, никогда не смеющийся над ответами других людей, не смог сдержать улыбку. –Как посредственно. Изуку садится на место. В голосе преподавателя– укор. На дно глазных яблок залегло глубокое разочарование то ли в Мидории, то ли в собственном решении назвать его ребёнком с потенциалом. Собственно, Изуку до этого почти нет дела: главное, чтобы маме не позвонили. Изуку давно не чувствует потребности поддерживать идеальную успеваемость или быть у учителей любимцем. На это нет сил, мальчик перегорел, потух как светильник с севшими батарейками. Когда-то Мидория умолял Инко отдать его в музыкальную школу, указывая пухлым детским пальцем на лицо пианиста, прозванного в народе Всемогущим, говоря, что он хочет быть таким же. Тогда звёзды в его глазах сияли ярче всего на свете, тогда Мидория правда думал, что школа научит его спасать души людей, играя музыку. Но вот Изуку в музыкальной академии UA, самой престижной в городе, и он, если честно, думает, что теперь спасать нужно его самого. Спасать от правильности, дотошности и скурплёзнлсти, которых требует учитель Айзава на уроках виолончели. Спасать от слишком больших ожиданий, свалившихся на неокрепшие плечи валунами. Спасать от жизни, лейтмотивом которой стало Адажио Ремо Джадзотто. Громкий стук. Мистер Тошинори хмурится, но кряхтит, что-то вроде разрешения войти. Дверь отворяется– у Изуку перехватывает дыхание. В класс заходит мальчик, которого он раньше не видел. Белокурые пряди в беспорядке, они не прилизаны воском или лаком, губы поджаты. И самое главное, у мальчика слишком яркие для этого места глаза: в них не потушили тот задорный огонь, который когда-то был и у Изуку. Мидория хочет прогнать его отсюда, чтобы сердце мальчишки не превратилось в пепелище. Вот только у опоздавшего другие планы: он движется прямо к парте Изуку, нарушая воцарившуюся тишину, размеренным побрякиваникм цепей, свисающих с ремня. Со своими джинсами, незатянутым галстуком и фингалом под глазом он не вписывается в общество отглаженных накрахмаленные воротничков, классических брюк и неудобных туфель. Мальчик садится рядом с Изуку, но перед этим ставит окно на проветривание. Врывается тёплый ветер, разрезая своими потоками почти осязаемую духоту. –Бакуго Кацуки– без предисловий шепчет мальчик и протягивает руку, выжидающе глядя на своего соседа. –Изуку. Мидория Изуку. Мидория хватает протянутую мазолистую ладонь, возможно сжимая крепче и дольше, чем нужно. Мидории кажется, что, пока он держит руку Бакуго в своей, мир, в котором нет места монотонности, будет ближе. Кацуки самоуверенно ухмыляется, будто знает, какое влияние оказывает. Он разрывает контакт, напоследок стискивая железной хваткой кисть Изуку, оставляет пульсирующую кожу, как напоминание, что теперь всё схвачено. Изуку чувствует фантомные пальцы на своей руке. Изуку думает, что теперь он будет спасён, что нашёлся его личный герой. Оставшиеся двадцать минут урока пролетают незаметно. Изуку то и дело украдкой кидает взгляды на Кацуки, каждый раз подмечая что-нибудь новое: ожоги на предплечьях, ухоженные ногти, два прокола в одном ухе. Кацуки в отличие от соседа по парте слушает старика, размашистыми буквами записывает то, что считает нужным. Мидория неосознанно наклоняется чуть ближе к уверенной фигуре Бакуго: он и сам не знает зачем, его будто что-то притягивает. Локти мальчиков случайно соприкасаются, но ни один из них не спешит менять позу, их всё устраивает. Сердце Изуку делает странный кульбит– времени думать об этом нет: звучит звонок. Преподаватель куда-то уходит, предварительно попрощавшись и пожелав успехов в учёбе, класс внезапно заполняется однообразными светскими беседами о здоровых и больных матушках, о новинках в мире науки и искусства, о том, какой интересный был этот урок. –Эй, ботан, есть пара минут?– теперь, когда говорить можно не вполголоса, Мидория по-настоящему слышит Кацуки. Голос Бакуго глубокий, вязкий, как растопленный воск. По спине бегут табуном мурашки, но не те, что сопутствуют страху. –Вроде того. Говоря откровенно, Изуку не думает, что может сопротивляться немой просьбе составить компанию. Да и хочет ли он хоть попытаться? Нет. Ему неважно, что скажет мама на более позднее возвращение, неважно, сколько раз повторит устав неписаных правил семьи Мидория. Плевать, оно того стоит. Они идут бок о бок. Мидория насвистывает какую-то дурацкую мелодию, чтобы оправдать молчание, которое, на самом деле, казалось почти естественным,– дело привычки, от того, что кувалдой вдалбливали в голову годами, не избавиться в одночасье. Мимо проезжает машина, Кацуки прижимает к себе Изуку, уводит от дороги, легонько обнимая за плечи. Этот жест стал для него совершенно обыденным, превратился в условный рефлекс: Денки и Киришима часто заговариввются так, что не замечают ничего вокруг. Бакуго опускает руку. Мидория улыбается хоть и слабо, зато по-настоящему, а не той улыбкой, в которой от счастья только поползшие вверх уголки губ. В груди разливается тепло от крошечного проявления искренней заботы. Это похоже на первый луч солнца после полярной ночи. Кацуки приводит Изуку в тихий квартал, где скамейки разбросаны поодаль друг от друга, где кроны деревьев раскинулись шатрами, заботливо укрывая людей от зноя. –Будешь?– Кацуки протягивает почти полную пачку сигарет, плюхнувшись на хлипкую деревянную лавку,– Мне бы поскорее выкурить эту дрянь. – Зачем ты тогда купил это, если тебе не нравится ?– Мидория пытается придумать достойный мотив, хмурит брови, но ничего не выходит: всё, что приходит в голову, кажется каким-то нелогичным, ребячливым и в общем-то абсолютно не подходящим человеку, сидящему рядом. –Какого чёрта тебя это интересует?– Кацуки видит, как плечи Мидории нервно дёргаются, словно он ожидает, что на него продолжат кричать. Бакуго выдыхает через нос, зажимает переносицу, но голос смягчает,– Бля, меня друзья пытались на слабо взять. Не взяли. Так ты будешь? Изуку качает головой из стороны в сторону, Кацуки и не настаивает: нет значит нет. Мидория смотрит, как далеко не изящные руки поджигают кончик скрученного табака, смотрит, как Бакуго съёживается на секунду всем телом, когда на языке оседает горечь, смотрит и не может заставить себя отвести взгляд. Изуку хочется поскорее разгадать этого человека, понять его от и до: например, ему хочется узнать, почему Кацуки так легко заставить делать то, что ему не нравится? Почему достаточно этого глупого детского способа? Стоит ли за этим что-то более глубокое вроде неуверенности в своём положении, низкой самооценки или боязни потерять уважение? Наверное, Мидория даже при всём желании, не сможет заставить себя бросить эту загадку. Кацуки пришёл в его чёрно-белый мир ярко-оранжевым пятном и вскружил за считанные секунды голову. Изуку откидывается на спинку скамейки, ему хочется закинуть и руки на неё, но приталенная рубашка сковывает движения. Сквозь изумрудную листву видны кусочки чистого неба, на котором словно временные шрамы остаются два конденсационных следа самолёта, стремящегося улететь куда-то на юг. –Каччан, тебе никогда не хотелось превратиться в самолёт? Самолёты просто кажутся такими удивительно свободными, прямо как ты, Каччан– Мидория чувствует прожигающий взгляд, анализирует всё сказанное, пытаясь выявить причину, по которой Кацуки мог так на него глазеть. Понимание похоже на ушат с холодной водой. Всякая расслабленность покидает тело Изуку, он хватается за виски, за волосы ведь нельзя– укладка будет испорчена, растворяется в собственном приступе бормотания,– о боже прости, я не хотел тебя так называть, наверное, ещё слишком рано для прозвищ. Боже, а что, если я перешёл какую-то личную границу? Боже, прости, Каччан. Чёрт, я снова сделал это, Изуку, что теперь о тебе подумают, просто заткнись, боже мой, просто заткнись... –Идиот, дыши, мне не нужно, чтобы у тебя началась сраная паническая атака– Кацуки опускает тёплую ладонь на шею Изуку, слегка давит, приводя мальчишку в чувство. Он улавливает, как напрягается всё тело Мидории под ощущением чужой руки на коже–не первый тревожный звонок за сегодня, но сейчас у Бакуго нет возможности подумать об этом,– Мне наплевать, каким дерьмовым прозвищем ты решишь меня называть. Тишина, Мидория пытается восстановить сбившееся от быстрой речи дыхание. Бакуго давно докурил и в общем-то у них нет причины оставаться наедине. Изуку заталкивает желание попросить Кацуки остаться с ним немного подольше куда-то далеко-далеко. Вернее сказать, старается это сделать. В сущности тяжело игнорировать все те чувства, захватившие кончик каждого пальца, каждый уголочек сознания Изуку после знакомства с Бакуго. Мидория чувствует себя ребёнком, который впервые попробовал сладкую вату и теперь не может насытиться. Перекрёсток, кажется, пора расходиться. –Ботаник, я не хотел бы быть самолётом. Ну это так, если тебе всё ещё интересно.– Кацуки скрестил руки на груди, словно обороняясь, защищая кусочек себя, который он пытается обнажить,– Они только кажутся такими свободными. На деле у них есть график взлётов и посадок, у них есть определённые маршруты. Бля, в ими фактически управляют пилоты. Я лучше бы стал самой мелкой птичкой, чем променял одну клетку на другую. Мидория разивает рот, готовясь выплеснуть поток бессвязных комплиментов, но его останавливает ощущение руки, нежно треплющей волосы. Это так контрастирует с грубой, местами вульгарной речью Бакуго, что Изуку не может найти слов. Он молча наслаждается прикосновением, он чувствует, что зачёсанные назад кудри выбиваются, как пружины. Бакуго не говорит этого, но по всему его довольному выражению лица становится ясно: так лучше. На следующий день Мидория приходит в академию всё в тех же выцветших кросовках, неудобной рубашке и классических брюках, но волосы его находятся в своём обычном беспорядке.