инумо

i've seen the world, done it all, had my cake now

diamonds, brilliant, and bel air now

hot summer nights, mid-july when you and i were forever wild

the crazy days, city lights, the way you'd play with me like a child

will you still love me when i'm no longer young and beautiful?

will you still love me when i got nothing but my aching soul?

— знаешь, я был в тебя влюблён когда-то. это интимнее, чем 'я тебя люблю'. это старое, перебродившее в рубцы на истончившихся рёбрах 'я тебя люблю'. чесу душно: он вспоминает себя шестнадцатилетнего, растрёпанного, перепуганного и беспомощного перед горьким теплом, развалившимся на всю грудную клетку. беззащитного перед трепетом, с которым случайно задевал плечи глэма дрожащими пальцами. эти его плечи, о грани которых можно порезаться. хрупкого и смешного перед головокружением, с которым сжимал его ладонь в своей потеющей. одинокого перед своей злой подростковой любовью. — что, прости? [ давай, сверни всё в шутку, выплюнь, что ничего не говорил, притворись, притворись, притворись, зачем же ты это сказал? ] — ты мне нравился, — повторяет он и затягивается. глэм боялся себя, чес боялся своей привязанности к нему. влюбиться было чертовски плохой идеей. он осознал это (пульсирующее, распирающее, горячее) уже после переезда: тогда стояла густая ночь, они шли по посыпанному солью льду, пили какао из бумажных стаканчиков, сошедшие с ума дети, и ему сердце прожевало от осыпавшейся с ресниц туши и осколков неба, таяющих в волосах. эту нежную ночь хотелось спрятать в банку и поставить на самую дальнюю полку, чтобы случайно наткнуться во время уборки и задохнуться в тепле и мягкости, с которой он заправил вьющуюся прядь за красное от мороза ухо. она была такой холодной и такой красивой, эта ночь. а потом чес включил twisted sister, а глэм впервые не улыбнулся. в этот момент что-то хрустнуло — хрустнуло громче снега под подошвами. они смотрели в сырую темноту, рассыпающийся перед глазами пар и — изредка — друг на друга. и на свои покрасневшие переплетённые пальцы. чес думал, что тонкая ладонь глэма в его — это слишком изящно, и ему хотелось плакать. он чувствовал, что надо что-нибудь сказать, хоть что-то, даже совсем беззвучное и бессмысленное, но не знал, что. поэтому ничего не сказал. а на следующее утро, наверное, стало поздно: наверное, то вчерашнее было каким-то страшным знаком свыше, последним мгновением, когда всё можно было исправить — именно та ночь пролегла серебряным переломом между умершим шансом и неисправностью. ведь серебро чернеет. на следующее утро чес в странном приливе доверия делился спутанными мыслями, украдкой вырезая клочки о любви: много, ярко, о будущем, о том, как счастлив, что поехал с ними, о том, как всё здорово, о том, как много у него амбиций и надежд. и всё-таки — это были не те слова, которые нужны. не все слова о хорошем подходят. глэм сглотнул — может, это был бумажный ком тлеющих чувств? — и через задержанное дыхание признался: — на самом деле, я больше ничего не хочу. иногда важно говорить о чём-то ужасном. чес закусил губу, а глэм улыбнулся. и спросил: — могу я рассказать тебе кое-что? — да. да, конечно, да. от осознания, что эта улыбка вымученная, закружилась голова. он сел рядом, осторожно огладил холодную влажную шею до седьмого позвонка большим пальцем, — сглотнул желание поцеловать, — и глэм сломался. сухо треснул. рухнул. — мне кажется, я пропадаю. нет ничего страшнее откровения. нет ничего страшнее фразы 'мне кажется, у меня депрессия'. есть глэм: улыбчивый и странный, но такой-такой-такой до глупого хихиканья милый. такой восхищающий и неповторимый. такой чудесный и красивый. его хочется обнять и спрятать к себе в сердце. а есть себастьян: цепляется за чесовы джинсы и сипит, что устал сражаться с собой. что ему невыносимо. что он презирает себя. его хочется… — добить, чтоб не мучился? ложь. оставить в прошлом. глэм, поющий песни себастьяна — это страшно. чесу практически противно общаться с бобом и лорди, которые откровенно игнорируют то, что глэму плохо. как можно не замечать гниение заживо? чесу хочется назвать такого его именно себастьяном — хотя, вообще-то, нет. не хочется. нельзя. такого лучше не хотеть. потому что глэм должен стать глэмом. — каково это — уметь улыбаться? — ты же каждый день улыбаешься. чес перебирает грязную чёлку и гладит лоб. — это не то. не могу не улыбаться при других людях. а я устал. не хочу. это выматывает. но не получается не. чёрт. глэм говорит затуплёнными короткими фразами. все его прежние взрывы и яркости впечатываются в бумагу и аккорды, оставляя в самом глэме лишь истощение. разговор очевидно не клеится и очевидно закончен, но чесу кажется, будто его сейчас просто порвёт от того, как невыносимо он хочет сделать глэма счастливым. чтобы глэм любил себя. как отдать другому человеку то, чего никогда не было? как вложить в чужие виски тепло, когда у самого внутри беспрерывная абулия и выболевшее бездушие? почему глэм не понравился кому-то настоящему и хорошему? так впадываются в падать. глэм смеялся ярко накрашенным ртом, танцевал в этом своём невозможном воздушном платье, оставлял отпечатки помады на бокалах с алкоголем. — как у тебя дела? — мне классно! — как ты себя чувствуешь? — лучше всех! а через пять минут выдирал у себя волосы и кричал, что больше не вынесет всего этого. рыдал, и выл, и матерился, и прикладывался головой о стену, и прокусывал губу до крови, и глушил сорванные стоны закушенной ладонью, и клялся, что сдался, что больше просто не вытерпит, и часами лежал, апатично смотря в потолок. никогда не знаешь, когда может случиться плохое — чес не мог предсказать, что когда-то самая значимая и сияющая песня потеряет для них смысл. чес не мог предсказать, что все слова точно так же утратят значение и станут клейким пресным враньём про явпорядке. ни на ком не написано, что он хочет умереть. и чес не сразу заметил огромные, психоделически-яркие буквы в крохотных шестерёнках. [ останови меня ] в небрежно кинутой на спинку стула любимой рубашке. [ я так больше не могу ] в чернеющих под глазами синяках. [ останови меня ] в танцах до утра под музыку, вызывающую тошноту. [ я всё падаю ко дну ] в шутке про самоубийство. [ останови меня ] в треморе искусанных и исцарапанных рук. глэм мог две недели реветь по пятнадцать раз за день. глэм мог посреди ночи вскочить завивать кудри и никуда не пойти. глэм мог не чистить зубы и не принимать душ несколько дней подряд. глэм мог в пять утра приготовить чересчур калорийный завтрак и не съесть его. никогда не знаешь. глэм месяц с трудом вставал с кровати и мыл руки по тридцать раз практически кипятком. сплёвывал вместе с зубной пастой кровь. расцарапывал костяшки от невыносимого зуда. каждые пять минут пользовался антисептиком. в какой-то момент это прекратилось: он снова начал смеяться, есть нормальные порции, гулять, читать, разговаривать, говорить правду. а потом чес нашёл его рыдающим на ледяной плитке с вдавленным в предплечье канцелярским ножом. на людях не написано, что они хотят умереть. — да признайся уже, что ненавидишь меня! разочаруйся, чтобы я, наконец, сдох с чистой совестью! чесу жутко смотреть на потёкшую подводку. и слышать про ненависть. да это же просто смешно! да, он его практически ненавидит. за то, что они друзья. за то, что тот говорил, что любит. восхищается. ценит. нестерпимо. никто раньше не ценил чеса — чеса, который вечно всё портит, чеса, который сплошное разочарование и позорище, чеса, который весь такой нелепый, дурацкий, неуклюжий, так по-глупому вмазавшийся и прикипевший до исцарапанных костей. есть ли что-то удивительное в его влюблённости? [ ты хоть понимаешь, как тяжело тебя любить? ] [ ты хоть представляешь, насколько ты мне дорог? ] [ что же мне сделать, чтобы ты меня так же отчаянно и великолепно захотел? я же уже весь твой, до испачканных скользких вен, до светлеющего утра, до зажигающихся фонарей, до края города — всем нутром, всегда и везде разбито влюблённый. ] [ полюби меня той же любовью, ну пожалуйста! ] но чес молчал: делал чай, укрывал одеялом, в каком-то преступном греховном ужасе касался губами горячего лба. он вообще стал часто молчать. так вбаливаются в любовь. как разговаривать с человеком, у которого внутри загнивает пустота? как быть другом того, кто не может посмотреть на свои ноги без слёз? как быть в него влюблённым? как сделать его счастливым? как его спасти? — я могу чем-то помочь? — нет, — несокрушимо честное и оттого кошмарное. возможно, таких разговоров не должно быть на самом деле. такое должно случаться только в книгах или фильмах, но никак не в реальности. не с тем, кого ты любишь всем продырявленным сердцем. не с глэмом, который поддерживал лорди и говорил, что тот придурок его не заслуживает. не с глэмом, который говорил бобу, что уставать и хотеть побыть в уединении — нормально. не с глэмом, который взял руководство над группой в свои руки и всегда-всегда-всегда улыбался и был мальчиком-солнышком. не с глэмом, благодаря которому у него самого появились смысл и желание жить. только не с ним. если бы джеральд френд не стал насильником, они бы не плакали над 'полли'. если бы эгаш мониш не услышал о шимпанзе, которому удалили лобные доли, человечество не поняло бы, что человека нельзя излечить ножом для колки льда. если бы на сапо не сжигали людей, не было бы создано мыло. если бы у глэма был адекватный отец, они бы никогда не познакомились. чес говорит, что смерть — двигатель прогресса, а думает, что глэм опьяняет не хуже высокогорной эйфории. умереть ли за него? хочется согреть его оставшимися ошмётками себя. такой непорочный. вряд ли родители называли его тварью или сучонком. долбоёбом или выблядком. ебанутым или припизднутым. и хорошо — потому что он заслуживает самых красивых слов. они такие разные. чес почти рад. глэм воет ему в колени, а он надломленно гладит его по голове и думает, что уже ничего не чувствует. только лёгкое омерзение — к ситуации в целом, глэм ни в коем случае не мерзкий! — и дереализацию. только какжеяустал. — мне снится, что я убиваю себя. глэм обнажённый и болезненно безупречный. безутешно прекрасный. неизлечимо священный. чес хотел бы, чтобы он всегда-всегда был счастлив (но, господи, до чего же ему идёт быть заплаканным). — я просыпаюсь уже мёртвым. ты когда-нибудь встречал рассвет с перерезанным горлом? у глэма цепляющая ломаная плеч — огладить равно прыснуть в рот дезодорант. пересчитать пальцами рёбра — разодрать себе лицо до мяса. скользнуть самыми кончиками по гребню подвздошной кости — сунуть ладонь в пламя. его ни за что нельзя испачкать пошлыми мыслями и прочей липкостью, в которой чес мариновался до встречи с ним. у всех на лицах — помехи, на всех поставлены кресты, которые себастьян назвал бы прозопагнозией. у глэма же над головой венец жизни, золотящий свечением анемично-бледную кожу. сам он называет это идеализацией. венец — терновым. чес вслушивался в их общие псевдогаллюцинации думал, что когда-нибудь всё это прекратится. глэм вылечится от своего психического расстройства и перестанет нравиться. или как повезёт. не будет же это длиться вечно. но, вообще-то, не сбылось. вообще-то, чес соврал. i know you will, i know you will, i know that you will