Я не хотел, Олеж

Пока бывшей даме Волкова не понадобилась помощь, все шло прекрасно. Разошлись они как друзья, часто помогали друг другу и обид не держали. По крайней мере Волков, забывая о ней, как о женщине. — Точно сможешь? Все таки струн много. — Алин, да че тут. Меняют только порванные, — отмахивается, садясь с бандурой на кровать. Вокруг него все самое нужно для починки. Он, еще в начале их отношений, не понимал — гитары мало? Струны — струны. Только там их немного совсем. А здесь — восемьдесят четыре. Но вот когда услышал звучание, то понял, зачем столько. Это было похоже чем-то на арфу, только более подвижную. Это было так завораживающе, что взгляд оторвать не мог. Сначала он орет поет свои Порнофильмы под гитару, а после уже Алина на своей бандуре тихо-тихо читает прозу. Так искренне и нежно, заставляя сурового Волкова, только пришедшего с войны — слушать с замиранием сердца и учить что-нибудь кроме русского рока. И первое, что он выучил — ее любимое стихотворение Есенина. Которое потом сжег, как ненужное воспоминания. Два часа они разбирались с проблемой, Волков долго настраивал и менял струны, чтобы в итоге вручить ей исправленный инструмент. По началу, до открытия бара, Олег работал в музыкальной сфере, но как-то не сложилось. Бывшего военного, тем более с только успокоившегося конфликта, брать не хотели. Кто знает, как им война кукуху сдвинула, верно? А такие люди обычно безбашенные. Алина, чувствуя себя почти, как дома — спокойно себе выпила чаю… На балконе сигаретку подожгла, оставив на ней след от помады, точно так же, как и на бокале. По мелкому насорила, слеповатый Волков, который в очках сидел и настраивал инструмент — не увидит. А его новый партнер увидит. И будет, наверняка, очень недоволен происходящим. Зачем? Любит. А этот рыжий мешает и плевать ей, что там Волков чувствует. Алина привыкла брать то, что захочет, но в этот раз немного не получилось. С тех событий, как ушла шатенка, прошло часа три, может, даже четыре. Волков приготовил ужин, не замечая прозрачный стакан на подоконнике и спокойно занимался делами. Десять часов. Десять тридцать. Стук в дверь. И едва успевает Волков открыть её, Сережа заваливается в дом, накинувшись на мужчину с тёплыми объятиями, целуя в щеки и широко улыбаясь. — Привет. Как провел день? — говорит тихо. Это — рыжий ураган, который сносил с ног. И, едва удержавшись на ногах, расплывается в улыбке, целуя в уголок губ, — о, прекрасно. Сегодня на гитаре наконец струны заменил. Так что, соседям придется послушать пару минут рок в моем исполнении. Несмотря на то, что Олег и работал в этой сфере, да и играл частенько, но вот рыжему все не удавалось ни услышать пения, ни игры Волкова. — Правда? О, это прекрасно! — улыбку тянет, светясь, как звездочка. И кареглазый не знает, откуда в этом комочке столько энергии. На кухню оба следуют. Сережа, наверняка, проголодался после работы. И как раз поужинают, — Круто. Буду и сам ра… — буквально в секунду с лица улыбка исчезла. Хорошее зрение в кой-то веке явно Разумовскому пошло не на пользу. Он неторопливо подошёл к подоконнику, где стоял бокал со следами губной помады. Волков губы явно не красил. Серёжа… да вроде тоже. Развернувшись с бокалом в ладони к мужчине, вопросительно смотрел тому в глаза. Тарелки с тихим звуком ставятся на стол, но из-за резко замолчавшего Сережи это кажется слишком громким. Волков оборачивается на Разумовского и в чужой ладони бокал видит. Подойдя на шаг и с груди очки для чтения надевает. Они всегда были на груди, когда был дома и сейчас, рассматривая алую, как кровь, помаду, лишь жмет плечами, — Алена приходила. У нее бандура полетела, струны меняли, — кратко вроде объясняет и взгляд на Разумовского поднимает, только вот в следующее мгновение дернулся слабо. — Ну да… конечно. — прошептав, выпустил бокал из ладони на кафельный пол, смотря как осколки разлетаются в разные стороны. Улыбнувшись, смотрит снова на Олега. — Я на идиота похож? — Сейчас ты правда на идиота похож. Прекрасно знаешь, что у нас с ней ничего не может быть, — взгляд становится более серьезным, а руки на груди укладываются. — Меня не было здесь. Откуда мне знать? — губы поджав, на балкон выходит с выдохом. Просто надо успокоиться… Взгляд падает на пепельницу. Окурок. Как он помнил, Алина не курила и помада на фильтр могла попасть лишь после поцелуев. В Волкова резко полетела пепельница. Без слов, предупреждений. Да без чего либо. Просто под ногами у того разбилась и фарфоровая чаша вслед тому бокалу. — Ты мне не веришь? После всего, что было, ты поверишь стакану и, блять, окурку? — кулаки сам сжимает, ногой вбок стекло основное сдвигая. Мало места, много стекла и непонятная истерика, которая образовалась по щелчку давили и в груди распылялись совсем не прекрасные чувства, как были до этого. — Да кто знает, что в твою башку взбрело?! — рявкнул во весь голос, вперёд подавшись и с широким замахом брюнету ударяя по щеке. — Пока я, блять, ебашу в твоём баре, на жопу не присаживаясь, ты таскаешь поблядушек сюда?! Больно ли? Да. Но от пощечины или от слов — черт бы знал. И так вспыльчивый мужчина сейчас лишь разгорался все больше. То ли от несправедливости, то ли от пустых слов, — Во-первых, если я кого и таскаю сюда, так по работе. Во-вторых, ебашишь ты в моем баре. Живешь в моей, блять, квартире и тебе ли решать, кого мне сюда можно приводить, а кого нет? — щеку жгло. Ощутимо, след останется, — если она и была здесь, это не означает, что я превращаюсь в животное, которому бы только присунуть! — голос срывается. Не на крик, просто есть те самые нотки. Которых быть не должно. Нотки, когда молчаливый человек подходит к грани возмущения и возможного предела, в прошлой ссоре он почти молчал — виноват был сам. А здесь — виноват далеко не он, — проваливай отсюда. Если ты мне не веришь и мои слова для тебя пусты — катись на все четыре стороны! — Уходить? — осекся и дрожащие губы ладонью закрыл, после чего выдохнул громко и выпрямился во весь рост. -Уйду. А тебе лишь удачи пожелаю, — с шипением тихим последнюю фразу произнёс, вцепившись в ладонь мужчины когтями до крови. И Волков впервые за всю историю их отношений — сбрасывает эту руку. Всегда, когда парень так волновался, что сжимал Олега — он молчал или тихо напоминал, что тоже чувствует боль. Всегда, когда это было необходимо — он понимал, что только так хоть немного поможет. Больно было. Иногда. Но ни разу не сбрасывал. — Если какой-то шалаве веришь больше, чем мне — проваливай. Ни Олег, ни Сергей не помнят, как последний собирал вещи и звонил Игорю. Оба видят друг друга, взглядом провожая. Олег — такси, Сережа — Олега на балконе. Поругаться перед Новым годом — это еще уметь надо. Пачка сигарет улетает. Уже выкурена, за день буквально. Тишина давит, как никогда. Олег не появляется в том баре уже неделю. Гитара на коленях, пальцы тихо перебирают струны. Слова в горле застыли. И только громко сглатывая комок, начинает. Тихо. Просто чтобы успокоиться. — Не оставляй меня… одного. Ты же знаешь, я боюсь темноты, — с каждым словом он закапывается все больше и больше, — Ты знаешь я загнусь когда ты… Уйдешь надолго и далеко. Не оставляй меня… Одного. У Сережи есть люди, которые его развлекают. Просто из них двоих в паре выглядел самоубийцей именно рыжий и с ним вошкались все: и Юля, которая щебетала о том, что и Диму она не сразу нашла, и сам Дима, рассказывая и отвлекая своими холодильниками, а Игорь… Игорь садил на крыше, давал в руки шаверму и долго слушал. Поддерживать не умел, зато как умеет слышать. Именно слышать, а не слушать. Было веселым занятием таскаться с этой троицей, когда выходные совпадали. Было неловко жить у Игоря, хоть он и уверял, что пару недель — потерпит. И дня не проходило без сравнения. Сережа сравнивал, как ведет себя Олег, как Игорь. Сравнивал, что делает Юля, когда они в неприятностях и что Олег. Сравнивал, как им всем плевать на него и как Олег искренне вечерами целовал в макушку. — Нет, хватит, — Волков сжимается, вплетаясь в немного отросшие волосы и стараясь все привести в порядок. Он не может справиться со всем этим в одиночку. Гитара где-то на полу, он знает уже все способы и знает — никто его не ждет. И ждать не будет. — Что? Да Серый, Олег и войну прошел, и такое пережил — это тоже переживет, никуда не денется, — щебечет Юля. Она знала многое про жизнь молчаливого владельца бара, только вот, на уровне фактов. — Да, так что, ешь давай, растает, — поддакивает Дубин и у Сережи сердце удар пропускает. Он и так был близок к тому, чтобы все бросить и первым побороть свою гордость. А сейчас он вспомнил еще больше. Каждый его заскок, каждый даже фрагмент с Птицей — Олег переживал с ним. Поддерживал, а когда вернулся с больницы — не кричал от того, что Серый голодал. Посадил за стол и кашу перед носом поставил со своим «Надо начинать постепенно. Ешь давай, стынет». На уголках глаз слезы выступили. От понимания, какой он дурак. За эти три недели, где ни один не делал первый шаг — Сережа понял, насколько привязался к Олегу и как хочет все вернуть на круги своя. Свои же ключи, которые Волков ему сделал еще в самом начале отношений с громким щелчком открывают дверь. Его встретила тишина. Хотя сосед говорил и уже рассказал, что тот ни разу не выходил из дома. У него не было и представлений, что такого случилось, но заходя за поворот коридора - видит. Видит, блять, то, что произошло. Таблетки - организм сопротивляется, шанс маленький. Застрелиться - красиво и быстро. Сможет. Под поезд - из дому выходить не хочет. Будто весь Питер напоминает ему о рыжем. Почему будто? Вены резать - больно. Есть шанс спастись и вовремя позвонить в скорую. Будет чувствовать агонию и, пожалуй, это тоже неплохо. Повеситься - быстро. Подошло бы в другом случае. Если бы веревка дома была. - Нет... Нет-нет-нет-нет! - Сережа суетится. Садится возле мужчины и касается. Не горячий, как раньше. Теплый. Дрожащие руки пытаются пульс нащупать, но бестолку. Они оба решились в один день. Один - навстречу пойти. Второй - себя убить. Слезы ручьем катятся. Руки заляпались в крови. Хотя она тут - повсюду. Еще теплая, но смысла в ней нет совершенно. Он звонит в скорую и полицию. Звонит тем, кто от такого шага поддерживал его. Мозги по всей стене. Застрелился. Олежа его. Просторная могила. Цветов там много, только это и теснит. И теперь Сережу действительно ограждают, из рук вырывая нож, когда хлеб режет. Бессмысленно это все.

Все равно с моста тело летит.