кофе, рукописи и пламя огня.
26 мая 2021 г., 19:05
желтая листва касалась носков ботинок мужчины, облачённого в пальто, которое лишь делало вид о том, что способно согреть в минуты ожидания. он сидел в кафе час, столько же гулял по улице в поиске отдушины, прислушивался к различным звукам, пению певцов, побирающихся в аллейках столицы, и не мог сдержать разочарованную улыбку от прохожих. но им не было дело до писателя, он лишь мошка, полная бездарность и разочарование отца. высокий рост не был с ним дружен, но вечно опущенные острые плечи создавали подобие ноттрдамского горбуна, но и тот был счастлив в объятиях прекрасной цыганки. сложная судьба постигла каждого, женщины сулили радость, но были раздором для войн, а что мин, мальчишка без имени. едва ли он мог понять любовь к юным дамам, цепляясь худыми пальцами о краюшек рукавов пальто, перебирал ворсинки когда-то бегающего в полях барашка. и все традиции, все предрассудки и поверия общества, убили несчастную душу, принося жизнь одного ради другого. абсурдность окутывала, как и точные пощёчины матери, ненавидящей своё отродье. хлёсткий звук, разбитая оправа и губа, разочарование в самых близких глазах, смотрящих, проникающих в самую душу взор. он робел, стоило услышать истошный крик и звуки разбивающейся посуды, приходилось лишь радоваться, что это кувшин, чайник, но не его голова. бедную женщину бросили, променяли на богатую юбку, ту, что под стать статусу наследника какой-то там корпорации. а тут бастард, глупая девка и ее надежды на счастье. жалкое зрелище.
юнги касается запястья, обхватывает и нащупывает чуть ниже шрам, призыв к тому, что рано или поздно надо свести счёты с жизнью, а пока он заказывает очередной стакан кофе, смотря в гущу от предыдущего, ищет себя на дне бытия. встреча с редактором назначена на пять часов, но никого в округе нет, лишь стайка голубей, вальяжно разгуливающих поблизости. они снуют под столиками, под лавками, а их сородич, белая ворона, такой же как мин, сидит у сточного канала, придерживает оторванное живодерами крыло, запачканное оперение серого существа красится в ярко-алый. сейчас юнги придерживает папку, словно это главное сокровище человечества, тот самый пятый элемент. губы трясутся, когда он заказывает чашечку американо, прося налить туда молока, и тушуется увидев гневный взгляд баристы.
— пожалуйста, пробей ему латте, не сердись, не пугай мне клиентов, — смеётся в ответ какой-то парень, роняя свой взгляд на юнги, совсем мимолётный, чтобы заметить.
— извините, я просто задумался. мне тогда, эм, наверное раф, — мин хмурит брови, ощущая раздражение от оправы. сегодня опять тяжелый день, он ждёт не то редактора, не то счастья, хоть какого-то, можно совсем небольшого, несерьёзного, что нужно маленькой душе, но юнги сильный мальчик, ему так воспитательница говорила.
— держи, и, извини минхо, он сегодня устал, дел много, — смуглый парень улыбается, смотрит с добротой какой-то, лаской на скомканные манжеты рубашки, ловя себя на мысли о том, что чудак милый, но печальный.
— благодарю, — сухо кидает юнги, оставляя чаевые на столике.
редактор подходит только когда темнеет, когда все вокруг закрыто, наверное и метро скоро воздвигнет ограду, после тяжелого дня, за который успело принять миллионы людей. мужчина брезгуя отодвигает стул, не желая на самом деле иметь ничего общего с жалким писательством. молодая жизнь протекает в стенах ночных клубов, парень кутит как может, оставляя ношу руководителя подчинённым, но те его друзья, поэтому прожигают бытие вместе с ним. родители доверили детине своё дело, передали ценные рукописи, но те, как и мертвые души, если ещё не догорели, то пылают синем пламенем от того, как искусство больше не нужно. сейчас фраза го выпьем за мой счёт, сулит больше успеха, больше уважения и ценится в рядах таких же безмозглых золотых детей, это вам не письмо с признанием, это деньги, которые манят, искушают.
лампочка того самого кафе, с неприметным названием и милым баристой номер два, вот-вот погаснет, напоминая о завершении дня. мин поджимает разбитую губу, скрещивает пальцы в замок ещё плотнее, чтобы согреть своё тело, разводит плечами, увеличивая собственную температуру и с нелепой улыбкой хватает папочку, чтобы положить перед квоном. тот с отвращением хмыкает, не знает, что ответить, потому что, ну, а смысл, гении ему не нужны. знаете, как базируется этот бизнес? он просто для тех, кто не смог стать талантливым, кто не мог связать и двух слов, не то, что тысячи страниц выпускать из под пера, регулярно в год. тут жалкие люди с амбициями, которые никому не нужны даже с деньгами. ведь их не будут читать, публиковать и любить. читатель покупается, но книга не станет ценнее. вот и тут, квон лишь смотрит с завистью на рукописи, обещая забрать их для анализа, плевать, что там, плевать, зачем все это, когда рядом лишь оглушительное напоминание никчемности, бьющее по мужскому достоинству.
— квон-щи, я надеюсь работа вам понравится, я трудился над ней несколько последних месяцев, надеюсь, не напрасно! — скромно, без фарса и набивания цены шепчет мин.
— и я надеюсь, мой друг, что вы не подвели меня перед отцом, — презрение, только оно плескается в глубине глаз юноши.
мин выдыхает, когда слышит как отодвигается стул, разочарованно глядит на квона, потому что тот не взглянул на него серьезно, оставив с обещаниями, как и бывшая любовь. как быстро люди становятся ненужными, думается ему, как быстро надоедают, заменяясь новыми. человек, словно последняя модель навороченного смартфона, больше парочки месяцев служить не должна, хотя его отец все ещё с той женщиной, любит единственного сына, который родился после мучительных десяти лет в браке, когда тест за тестом показывал одну полоску, а врачи твердили, что все в порядке, просто надо подождать. когда сил ждать не было, юнги первый раз увидел его, услышал крик и проклятье. на следущий день его единственного друга, мальчишку с соседнего двора, видевшего чуть больше положенного нашли в заброшенном здании, бездыханного и холодного, как бетонный блок. тот был залит кровью, пока камень расписан вандалами. быть свидетелем семейной драмы, равно не уйти живым, потому что ссор из избы не выносят, а если глаз твой пал на то, что видеть не надо, значит останешься ты с тем, что последнее воспоминание циклично будет повторяться, как замкнутый круг, только одно, именно то, что скрыто ото всех, но ты стал счастливцем. тогда юнги разбился сам, будто его тело потом сбросили с последнего этажа многоблока, но нянечка говорила быть сильным, поэтому он просто пообещал никогда не показываться папеньке на глаза, сменил фамилию на материнскую и исчез, отделавшись разбитой судьбой и парой рёбер. вот такая судьба у людей, которые не должны появляться на свет, лампочка потухает с помощью выключателя, жизнь с помощью выстрела или испуга.
никогда не заводите интрижки, в которых могут быть последствия в виде детей, пусть ваш партнёр может подарить незабываемое удовольствие, но стоит ли оно ваших нервов. юнги, будучи маленьким, не понимал ненависти, не понимал почему его бьют и презирают, не понимал, что был копией отца-предателя. но зачем придумана контрацепция, аборты и прочая дрянь, спасающая жизни самих себя любимых. юнги и не понимал когда вырос, почему защита есть в магазинах, но ей так пренебрегают, может в кайф тыкать ребёнка в грязь лицом напоминая, что он нежеланный и ненужный.
хуже родителей только вторая половинка, ведь тут мин отличился подарив всего себя застенчивому парнишке, потому что тот пах домашним уютом, а получил вторую мать, второго, нет, третьего по счёту человека, который его презирает, того, кто хоть раз поднял на него руку. воспоминания пленкой дурацкого кинофильма проносятся в голове, тревожа подсознание, крепкое настолько, что можно кидать раз за разом, но оно не разобьётся и даже не треснет. насилие порождает насилие, но юнги не трогал даже назойливых мошек, нет, он не был миролюбивым, просто они ему не мешали, максимум мелькали перед глазами писателя, походили на толпы людей, склоняющийся по городу не зная зачем. мин одной рукой трогает холодную шею, второй пытаясь нащупать шарф, который, видимо, забыл ещё дома, вот же неудача. уголки губ опускаются вниз, как и сам писатель, который скользит по стене здания, усаживается на плитку и просто смотрит вдаль, содрогаясь от холода и роняя скупую слезу, он счастлив, ведь у него теперь есть шанс, издание - это возможность, которую он не в праве упустить. прикрывает тяжелые веки и грезит о счастливой жизни, теперь-то у него есть стимул, он сам является человеком, которому надо что-то доказать, ведь он сможет подняться на ноги и крепко на них стоять, а пока, он вытягивает худые ноги перед собой и подставляет лицо навстречу потоку осеннего ветра столицы.
юнги вздрагивает, хватается за горло, потому что кто-то накинул на него шарф. все это напоминает больному сознанию заботу бывшего, которая стала ошейником на его бледной шее, подобно давке, которая душит жалкую собаку. его трясут за плечи, просят успокоиться и говорят, что он должно было замёрз, но мин ничего не слышит.
— эй, чудик, ты меня слышишь? — смуглый парнишка из кофейни садится перед ним на корточки и смотрит прямо в лицо. видно, что он чем-то обеспокоен, но не может найти должного ответа. — эй, все в порядке? тебе холодно? — и приближается ещё ближе, тёплым дыханием обжигая щеки писателя. ладонями касается шарфа, крепче укутывая в него странного паренька, который содрогается от ужаса, вызывая жалость и сочувствие.
мин пару минут просто не двигается, просто молчит и смотрит, но не видит ничего вокруг. глаза словно блюдца, не отражают ничего.
— эм, все, все нормально, спасибо, — словно астматик отвечает, задыхаясь после короткого бега из больного сознания с яркими красками, а обычно ведь они серые, чёрные, белых там даже нет.
— я рад, надеюсь тебе станет теплее, негоже болеть в такую пору. давай поднимайся, а то замёрзнешь, — юноша протягивает руку посетителю кафе, и когда чувствует чужую ладонь в ней, тянет его на себя, заставляя подняться с холодной плитки. отряхивает занятного гостя, пробегаясь глазами по его внешнему виду. плачевность. ничего другого не подобрать, но улыбка в глазах, даёт надежду на то, что все не так плохо, как могло показаться. он замечает, что ему что-то хотят ответить, возможно ещё раз поблагодарить или извиниться, поэтому опережает чудика и говорит, — меня чонгук зовут, я думаю так проще, когда знаешь как обращаться, — и улыбается глядя на лицо гостя, мило так, нежно и доверчиво.
— чонгук, красивое имя, простое, но такое, эм, не важно. спасибо за заботу, а шарф тебе, наверное, нужнее, а мне недалеко идти, куда-то туда, — мин жестикулирует глупо, показывая в левую сторону улицы, в темноту, куда не попадает и лучик света. смотрит на мальчишку из кафе, подчеркивает особенности его внешности, она такая же тёплая, как аура и оттенок загорелой кожи. чонгук, смакует новое для себя слово мин, повторяя раз за разом, примеряет на героев, которые могли бы выйти из под его пера. и улыбается под нос, показывая баристе обнаженную десну. из под его пера? да, он же автор, отдал рукописи издателю, теперь то все сложится, он не жалкий, совсем нет. просто чонгуку его жалко.
юнги шарахается от баристы как от огня, как маленький малыш, который кутается в одеяло, чтобы спрятаться от монстров под кроватью, так и он, крепче хватается одной рукой за пальто, тянет его на себя, чтобы стало теплее. второй ладонью преграждает путь чонгуку, вытягивая шарф вперёд, глазами говоря о том, чтобы тот его скорее забрал и не мучал писателя.
— да что ты за меня боишься. мне не холодно, не нужен мне он, а ты весь дрожишь, — забирает шарф из рук чудика и подходит, отодвигая красивую ладонь, но сейчас нет времени думать об этом, и пару раз обматывает предмет гардероба на шее. проверяет чтобы было тепло и не продувало, а то вдруг он уличный музыкант, черпающий вдохновение в кофе и малолюдных улочках. небось пианист, у него как раз длинные изящные пальцы, которыми удобно перебирать по роялю из самшитового дерева. смесь роскоши и одиночества, не хватает лишь пепельницы, о которую музыкант тушил бы сигареты, разрушая свои лёгкие, но успокаивая нервы.
юнги стоит и не противится, ему почему-то спокойно. от чонгука приятно пахнет домом, как в книжках, таком родном и тихим как гавань в ранее утро. корабль пришвартовался, люди спускаются с палубы на пирс, и все так тихо, лишь ветер перебирает их волосы, пытаясь вдохнуть запах моря. тут так же, правда море юнги видел лишь раз, когда сбежал из дома в пусан, но ребёнка быстро отправили обратно. мать тогда гневалась, что ударить его китайским веером показалось ей лучшей идеей, шрамы от него красиво расположились на спине, подобные белым татуировкам, они лишь со временем не желтели, лишь переставали болеть.
чонгук улыбается глядя на посетителя, ему хорошо в его шарфе. красивый, подмечает он.
— спасибо, — юнги не верит в заботу, не понимает за что, но сегодня бог благосклонен к нему, он же писатель.
— тебе хорошо так, ты уютный. тебя проводить, ты выглядишь немного потерянным, — шевелит носом, и даёт раскрытую ладонь юнги, дожидаясь разрешения, что может взять чудика за руку.
юнги чувствует себя неловко, как-то смутно, но почему-то доверяет и начинает двигаться в сторону автобусной остановки с новым другом знакомым. они идут молча, вокруг лишь шелест падающих листьев, которые кружатся вокруг пары, заходясь в незамысловатый вальс. ветер поднимет парочки, раскачивая их в пируэтах, в такт того, как юнги отбивает каблуком ботинка, листья делают очередной поворот.
— мы дошли, спасибо чонгук, — мин не смотрит на него, утыкаясь лицом в шарф, лишь сильнее вдыхает аромат кофе, которым пропиталась ткань. чонгук пахнет также?
когда чонгук решает выпустить его ладонь из своей, мир юнги обрывается, он как рыба в воде, открыл рот и больше ничего. но тут чувствует как бариста касается его второй руки, поэтому выдыхает, пускай нервно, но все хорошо.
— ого, да я не зря укутал тебя в шарф, у тебя теперь даже руки тёплые! правда вторую желательно согреть, — смеётся и неожиданно для юнги подносит руку так близко к лицу, что умудряется оставить на ней поцелуй, своими шершавыми губами. — прости за бестактность, ты ведь музыкант? — чонгук хмурит брови, подводя из ближе к переносице, и закусывает нижнюю губу. смотрит с надеждой и восхищением, ожидая того, что его дедуктивные способности оправдаются. но вместо этого слышит лишь приглушённый смех, вперемешку с какой-то болью.
— я нет, я писатель, какой из меня музыкант, — юнги уже как мантру читает слова нянечки о том, что сильный. а чонгук смотрит на него с удивлением милых оленят, его глаза наполнены теплом и восторгом. чудик совсем не жалкий, просто его все равно жаль.
— вау, это так потрясающе, но ты зря, твои пальцы способны порхать, я видел как играют пианисты, ты похож на них, — чонгук улыбается, не осознавая, что ещё раз уколол этого сильного человека.
— я, наверное пойду, спасибо, — мин выхватывает ладонь из захвата, кланяется в последний раз и заскакивает в первый автобус, который идёт совсем в противоположную сторону. но разве есть дело на путь, когда слёзы орошают чужой шарф, потому что воспоминания набатом отражаются в подсознании. его кисти порхали над роялем в музыкальной школе, он когда-то был звездой. музыка разливалась по помещению, погружая всех в девятнадцатый век, далеко в альпийские луга, душистые и такие живые, такие дикие и свободные. он был так счастлив играть, зачаровывая людей вокруг, но один случай, плохая оценка в школе, критика со стороны учителя и звонок родителям. мама тогда взяла трубку, да и не было вариантов, чтобы поднял её кто-то другой. возвращение домой, встреча под крик, который не был похож на музыку, это не духовой оркестр, где солирует труба, это жизнь, где мать ударяет по щеке, а потом разрывает ноты, хватает зашкирку и в спешке выставляет за дверь, не забывая толкнуть напоследок. а что потом, потом темнота в глазах и пульсирующая боль в правой руке. утром, на больничной койке, диагноз «открытый перелом правой кисти», а потом разочарованный вздох учителя и слова о том, что консерватория ждать не будет, что юнги не один такой, кому надо.
воспоминания словно гром среди ясного неба, плечи содрогаются, будто одинокое дерево в поле, которое пронзило молнией, как лонгин когда-то сына божьего. последняя лампочка загорается в тихой алее, когда юнги волочит ноги в неизвестность. он приходит утром, на рассвете, удивляясь тому, что матери нет дома, тут впервые спокойно, как в детстве, когда он мог притаскивать соседского мальчишку домой и таскать свежеиспечённые пирожки, бабушка тогда дарила тепло, целуя малышей в лоб и желая удачи перед самостоятельными в школе. сейчас тут так же, поэтому он не задумываясь стягивает с себя пальто, но когда понимает, что шарф упал к ногам, поднимает его и обматывает вокруг шеи. голова касается подушки и юнги проваливается в сон, вдыхая запах кофе.
***
утро начинается с ласковых лучей, с тепла постели и шума с улицы. юнги лежит в кровати смотря на потолок, считает трещинки на нем. запах кофе исходит с кухни, видимо сегодня все хорошо, это наверное потому что он писатель, он смог, теперь им можно гордиться. мама в хорошем расположении духа, поэтому коленки не трясутся, стоит ему выйти из комнаты, своеобразной крепости. женщина щебечет по телефону, кокетливо улыбаясь на чьи-то реплики. мину странно, но он привык не обращать внимание на это, ведь сейчас ему кивком позволили войти, даже не скривив лицо в ужасной гримасе отвращения. он тянется пальчиками к ручке кофейной чашки. мин вдыхает аромат, проводя параллели с милым батистой. пахнет чудесно, как и его шарф. женщина заканчивает разговор, мигом отбрасывая располагающую улыбку с лица, словно это маска, а она талантливая актриса. садится напротив сына и ждёт оправданий. — где ты был? — ядовито выплёвывает, шипя словно змея. — я отнёс свои рукописи, мам, я возможно буду писателем. помнишь, я обещал быть бабушке лучшим, — нервно закусывая губу мин говорит в стол, истерически посмеиваясь моментами. — мертвым не нужны жалкие обещания, тем более ты должен был играть на фортепьяно, жаль медведь на ухо наступил, — женщина забавляется, а юнги молчит, как же, медведь, наверное это ее вторая ипостась, после змеи. ведь первой натурой, он был словно ева, соблазнённый и сломленный, а вторая просто прожевала вместе с косточками, а потом выплюнула, не понравился вкус. — мам, это принесёт деньги, мне сказали, что я смогу, что у меня есть талант, — с детской наивностью и восторгом шепчет юнги, ему так хочется доказать, что все не зря, что он хороший сын. — ага, как же, — она поднимается со стула, хлопает дверью выходя с маленькой кухоньки, оставляя юнги одного.***
дни летят своей чередой, стоит отдать должное, юнги бывало бродил по городу, учился поднимать подбородок выше, расправляя плечи, подобно тому, как орёл расправляет свои мощные крылья. он теперь не боялся, просто скитался с улыбкой на губах, напевая, скорее нашептывая что-то себе под нос. бывали дни, когда он заходил в странную кофейню, но обычно натыкался на грубияна минхо, который на самом деле оказался очаровательным малым, просто устал, у всех ведь бывает. юнги теперь везде был с чонгуком, носил его шарф, вдыхал аромат кофе, только самого юношу не видел больше недели, но в последний раз они смогли перекинуться парочкой слов лишь на следующий день после позорного побега на остановке, мин тогда принёс шарф, желая вернуть его владельцу, на что его лишь потрепали по каштановым волосам и уточнили, не желает ли он американо с молоком. юнги тогда впервые услышал смех парня, пока сидел насупившись, делая вид очень обиженного человека, но по правде он не умеет обижаться, иначе бы не терзал своё сердце так часто, был бы сильнее, хотя куда ещё. сейчас он держит в руках папку, но уже с нотами, так хочется ему наконец-то встретится с чонгуком и утонуть в его омутах глаз, которые как бабушкины объятия, такие необходимые и тёплые. тут его любимое произведение, лёгкие, нежный вальс. рука правда ещё болит, фантомные боли не отпускают, но он старался, пару раз успевая зайти в бывшую музыкальную школу с робкой просьбой попробовать, вдруг он не все растерял. было больно правильно ставить пальцы, ведь они должны стоять крепко, даже если по ним били железной линейкой. благо сейчас он никому не нужен, учитель по жалости и старой памяти пустил его в класс, оставляя на полчаса с надеждой, что когда он вернётся, ученика уже не будет. юнги тогда робко подошёл к инструменту, ласково дотрагиваясь до него. как же давно он ни был тут, а тут все попрежнему, разве что старенький стул учителя сменился на кожное кресло, видимо ученики подают много надежд. откуда мину знать, что все за деньги, везде, в искусстве ты или бизнесе. первые касания были болезненными, правая кисть не слушалась отзываясь болью после каждой сыгранной гаммы, но уже в среду, они начали в понедельник и юнги смог упросить учителя пускать его вечерами, когда в школе лишь охранник, а из ценного, а из ценного ничего. так и прошла неделя, а сейчас он мнётся перед кафе, щурит глаза, потому что забыл очки дома, и ищет чонгука. пугается, чуть ли не взвизгивая, но роняет лишь пару нервных вдохов, когда чувствует ладони поверх своих глаз, а потом чувствует обжигающее дыхание у шеи. сейчас его точно отругают, что он забыл шарф, но он правда спешил, еле успел отдышаться, чтобы вовремя успеть, чтобы выловить бариста из рук посетителей. — чонгук, — мин шепчет на выдохе, улыбаясь, когда чувствует как ему треплют волосы. — ого, что это у тебя в руках, покажи, — требует чонгук увидя, что-то интересное в руках чудика. — вау, серьезно, да это же ноты, а ты говорил, что писатель, получается, что ты меня обманул, да? — нет-нет, что ты, — юнги тушуется, ему страшно, но он ведь не соврал в тот раз. — я писатель, честно-честно, в тот раз я встречался здесь с редактором, он забрал мои рукописи, но ты ведь хотел видеть меня в роли пианиста, эм, я поэтому и решил попробовать, — пальцами теребит папку с нотами и утыкается в пол, рассматривая листочки под ногами. — чудик, ну ты чего, расстроился, обиделся? я же смеюсь, я верю в тебя, ты даже выглядишь по-писательски, конечно ты крутой автор! а ноты тебе зачем, ты правда решил сыграть для меня, ты учился всю эту неделю? — у чонгука в голосе нотки неподдельного восторга, для него, ради него человек разучивал какую-то мелодию. — ого, да я оказывается и правда крутой автор, — он посмеивается, а его щеки запиваются румянцем, так стыдно и приятно. тепло разливается под кожей, его так хвалят, ему так дивятся и им так восхищаются, оказывается это очень приятно, приятнее запаха кофе, с шарфа чонгука. — да, я разучил простой вальс, надеюсь тебе понравится, он напомнил мне тебя. глаза чонгука такие удивлённые, он поражён до глубины души, что все это для него. он сперва вкладывает ладонь в руку писателя, а потом, не чувствуя сопротивления, переплетает их пальцы и следует за ним. они идут фактически в тишине, перебрасываясь короткими фразами о том, как проходили последние деньки. вдвоём заходят в здание, не находя никого кроме заснувшего от скучной работы охранника. юнги прикладывает палец второй руки к губам, прося чонгука прекратить смеяться, не время сейчас. подхватывает, после пары минут поиска, ключи от нужной аудитории. юнги тянет чонгука в сторону кабинета, но стоит им подойти к двери, он просит парня подождать снаружи, а сам вбегает внутрь, пытаясь унять бьющееся в в груди сердце. он достанет из папки пару тонкий свечей, которые пахнут корицей, поджигает их, погружая комнату во что-то таинственное. достаёт нужные ноты и слышит стук в дверь, кивает себе и просит чонгука войти. когда тот заходит, юнги уже сидит за фортепьяно, окутанный отблеском свечей, весь в красивых витражах из огней. чонгук робко входит в класс, боясь отвлечь увлечённого инструментом музыканта, следит за движениями, как кисти рук чудика касаются фортепьяно, погружая их в весну, хотя на дворе поздняя осень, не хватает лишь снежинок порхающих перед их лицами. альпийские луга, шум воды, исходящий от небольшого ручейка, благоухающая поляна цветов. плечи писателя согнуты над клавишами, он раскачивается из стороны в сторону, когда начинает играть коду, то и вовсе не успевает за пальцами, пару раз промахиваясь в бимолях, но слышит что вокруг все замерло. чонгук замер, не дышит, слушает внимательно, потому что это волшебно. когда мин поворачивает голову, он видео такие же дорожки слез на лице бариста. они плачут, окутывая друг друга лучше чем тёплый шерстяной шарф. юнги встаёт, поправляя концы невидимого сюртука, и делает пару шагов вперёд, пока не оказывается впечатан в чужое тело. он чувствует тепло ладоней на своей талии, чувствует как нежно его гладят по спине, подбадривая и благодаря за то, что он подарил всего себя, выступление одному ему - чонгуку. его лицо обхватывают двумя руками и мин чувствует шершавое прикосновение чужих губ. так неумело, но сколько трепета пробуждает в молодых телах. они там целую вечность, вместе напишут свой реквием и возложат его в этом дворце искусств, а пока они живы, они станут для друг друга поддержкой и опорой, попросту говоря домом .***
минул месяц
мин нервно треплет манжеты, дожидаясь назначенной встречи. с утра звонил квон, с новостью о том, что рукописи просмотрены и осталось обсудить пару организационных моментов. мечта писателя так близко, подбитой птицей в ладонях юнги, надо лишь при встрече подписать какие-то документы, как неудобно, что именно сегодня он забыл очки. прошло десять минут пятого, пока редактор тактично задерживался, ведь начальство не опаздывает. не пунктуальность - худшая черта на свете, но знать не судят. звук прожженной резины раздаётся в ближайшем дворике, а через пару минут около юнги падает папка, разливая кофе из его стакана. он с удивлением глядит на квона, а тот и не думает останавливаться, только смотрит на него с высока. — вы не подходите под наши требования, рукописи слишком жалкие, чтобы называть себя писателем. почитайте на досуге, как пишут гении, вам такого явно не светит, — квон подцепляет пальцами пару исписанных листов, вытягивает их перед носом мина и разрывает. — этому не место на витрине, попробуйте пойти на панель или в дворники, проку больше. он уходит, а юнги остаётся с мокрый текстом и таким же шарфом, теперь ясна чужая раздражительность, и такой глупостью кажутся слова няни. он жалок, но миру его совсем не жаль. сегодня вечером вместо встречи с чонгуком он плетётся домой, в очередной раз не оправдавший чужие надежды. хлопает дверью, шмыгает носом, вытирая влагу с лица рукавом пальто. свет в квартире горит, он пришёл сюда зря. мама вольяжно выходит из комнаты оглядывая своего сына с ног до головы. недовольно фыркает и щурит глаза. — где опять шлялся? — задаёт вопрос полный пренебрежения. — эм, у меня были дела, я ходил туда, — шепчет мин. — у таких как ты, не бывает дел, — мать идёт на кухню, задевая сына плечом, из-за чего он головой ударяется о ящичек с ключами. — ах, у тебя же должна была быть встреча с редактором, показывай свой первый гонорар, писатель. мин лишь поджимает губу, разочаровано уставившись в пол, ему нечего показывать, но мать находит ответ раньше, выхватывая их его рук папку с рукописями. — что это, рыдал над ними что ли? да они такие никуда не годятся, ты просто напрочь потерял возможность хоть где-то быть полезным, выбрось это, не позорься даже на переработку не сдашь, кому это надо, — женщина открывает мусорный пакет у дверной двери, сворачивает тексты в трубочку и засовывает туда, — там то им и место. кто тебе вообще сказал, что ты талантлив? ты даже отцу своему не нужен, жалкое отродье, — а потом оглушительная пощёчина и ещё больше слез на бледном лице. мина трясёт, неужели бездарность, неужели все ему врали. но чонгук не такой. — мама, но ты же знаешь, что я могу, вспомни, я играл на фортепьяно. так чем музыка отличается от этого? везде можно преуспеть. — кто тебе сказал эти глупости? — это не глупости, мне чонгук всегда так говорит, — знал бы, что за собой понесет эта фраза, никогда бы ее не озвучил, поправляя долимую оправу на переносице. — кто?! что ты сказал? повторись! — женщина, словно сирена вопит, хватает вазу с тумбы и бьет ей, нанося удары по всему телу. юнги пытается не рыдать, старается защищать руками лицо. однако один из последних ударов, приходится точно по переносице, разламывая оправу надвое, стеклом пронзая теневую плёночку век. крик стоит на всю квартиру, кровь моросящий должником орошает лицо и шарф юноши. мать бьет его дальше, не замечая того, что успела напроворить. она приходит в себя, когда слышит истерический смех, а потом взгляд невольно падает на вазу, которая вся в крови, как и ее ладони. она с ужасом отбрасывает ее в сторону, разглядывая свои руки. на сына смотрит лишь после того, как раздаётся звук упавшего тела. весь в крови, падает на мелкое осколочки, которые вонзаются в одежду, дырявят джинсы, оставляя свои полосы на теле. в кармане пальто вибрирует телефон, пытаясь дозвониться юнги. мать в ужасе, в полном оцепенении, ей не хватит сил позвонить самой, взять на себя вину, поэтому она просто выталкивает сына на лестничную клетку, пока он ещё дышит и может сам ползти, нагло хлопая тяжелой дверью перед его лицом. мину нечем дышать, он задыхается, сидя на лавочке в маленькой аллее. он не чувствует ничего, лишь слышит как капельки крови оседают на его шарфе. вдыхает металический запах, вперемешку с кофейным. он дергает ногами туда-сюда, носками ботинок касаясь песка, чувствует как в кармане пальто вибрирует телефон, но не хочет поднимать трубку, ему стыдно слушать голос чонгука, стыдно смотреть в его глаза, ведь он больше не увидит там тепла, огоньков расходящихся в мириады звёзд. такие связи должны обрываться на корню, чтобы один партнёр не волочил на себе другого. мину не хочется быть обузой для кого-то, становиться тяжёлым пластом на плечах юноши. юнги дрожит, потому что ветер холодный. словно маленький клинок из стали, вонзает лезвие в открытый участок кожи. это делает только больнее, когда потоки касаются свежих ран, заставляя теперь унять капли слез. наверное он сидит здесь вечность, желает уйти в свою нирвану, чтобы спрятаться от суровой реальности. поэтому не слышит чужое дыхание над своим телом, не видит чужого переживания и слез, только чувствует когда те падают на его макушку. — чудик, маленький, что с тобой, почему ты молчишь? — чонгук захлёбывается слезами, его трясёт, он не в силах совладать с болью, пронзившей его тело. он сжимает мина ещё крепче в своих объятиях, утыкается носом в его волосы и вдыхает мерзкий аромат крови. чонгук не понимает, что произошло, ему было так страшно, когда он звонил уже тридцатый раз, а юнги не брал трубку. он воет, как волк потерявший пару, но мин здесь, он живой, но не невредимый. он разбитый, чонгук ещё не видел его лица, но то, как ведёт себя писатель в чужих объятиях уже что-то говорит. тот прячет голову, скрывая от обеспокоенного взгляда бариста, перебирает пальчиками чужую куртку и молчит, ему попросту нечего сказать. он в очередной раз не оправдал ожиданий, поэтому тут нет вины матери, он виноват в этом сам. юнги не дышит в чужих объятиях, просто роняет голову на плечо чонгука и пытается пошевелить ресницами, но они не поддаются. чонгук рыдает, смотрит на лицо напротив и не может больше, он плачет как маленький мальчишка. берет лицо юнги и касается пальцами засохшей крови, оставляя тепло на чужом теле. они молчат, каждый погибая внутри себя, пока чонгук не решает набрать в скорую, потому что больше медлить нельзя, он и так опоздал.***
сколько боли они преодолели вместе, сколько слез пролил один, смотря в ночи на лик другого. сколько ужаса, разбирательств и отчаяния в белых глазах, исполосованных уродливыми шрамами. чонгук с замиранием в груди смотрит на юнги, который подставляет своё лицо лучам солнца, которое не видит, но так хорошо ощущает. он подходит к мину со спины, пряча руки сзади, чтобы наконец-то раскрыть небольшую тайну. прошёл год, боль не утихла, оставляя свои полосы на судьбах двух людей. но чонгук все ещё верит в своего маленького писателя, поэтому новый микрофон отлично должен помочь ему надиктовывать свои работы. юнги ощущает приход парня, потому что уловил аромат своего любимого кофе. — чудик, я, эм, принёс тебе кое-что, смотри, — чонгук моментально осекает себя за сказанную глупость, — прости пожалуйста, — смущенно шепчет, слыша, как юнги посмеивается с его ошибки — все в порядке, ну ты чего это сопли распустил, — юнги вытягивает ладонь, ждёт когда чонгук додумается переплести их пальцы и привстает, чтобы получить долгожданный поцелуй в лоб. — юнги, повтори сейчас любую фразу, пожалуйста, — умоляющим взглядом котёнка смотрит чонгук, проникая в самую душу. — хорошо, мне повторить так? — да-да, только давай на счёт три. раз-два-три. — чонгук, я тебя люблю. чонгук замирает, когда микрофон выдаёт тоже самое, только другим голосом, ему не послышалось? его правда любят? — эй, ты что сомневался в моих словах?! — я... нет, ты что?! я тебя тоже очень люблю, ты для меня все, — шепотом отвечает чонгук — а что такое интересное ты мне принёс? — интересуется юнги — тут ничего особенного нет, но я помню, что ты лучший писатель, поэтому не мог лишить мира такого таланта, ты будешь самым драгоценным бриллиантом на всем белом свете, обещаю тебе! юнги не сдерживает слез, он благодарен судьбе, богу, да всем на свете, потому что его жизнь такая яркая и красочная, пусть он этого не видит, но чувствует, он слышит это из уст чонгука, который поклялся, что тот всегда сможет смотреть на мир его глазами.
