Без оговорок

      Суету военного лагеря отличал особенный набор звуков. Он не затихал с наступлением сумерек — шаги, стук копыт, голоса, лязг металла и треск горящих поленьев в кострах. Солдаты пили и смеялись. Материя отведенного ей роскошного шатра немного приглушала эти звуки, но ничто не давало забыть, что вокруг шла подготовка к грядущей битве.       Алина узнала бы их с закрытыми глазами. Даже на краю Неморя этот ритм не менялся.       Дарклинг был где-то там, в глубине недремлющего лагеря. Как и Мал. Пойти искать хоть кого-то из них она не могла.       Впрочем ее не оставляли совсем уж одну. Заглянувшая Женя расчесала ей волосы, вернула коже былое сияние и показала несколько ночных сорочек, сложенных в крепком дубовом сундуке. Без прежних улыбок и шуток в воздухе повисла тревога — затянувшееся молчание откровенно душило. Когда портниха ушла, стало легче, хотя горькое послевкусие никуда не исчезло.       В масштабах ее нынешней жизни это была незначительная проблема, но долгое ничегонеделанье начинало раздражать. Алина мерила шагами шатер. Растягивала затекшие мышцы. Болезненно долго вглядывалась в высокое зеркало, рассматривая воспаленную, покрасневшую кожу, откуда торчали верхушки рогов. Поворачивалась из стороны в сторону, пытаясь осмыслить свершившееся надругательство над ее телом. Но отражение не давало ответов.       В какой-то момент она даже рискнула высунуться наружу — только чтобы отступить под прожигающими взглядами двух стражей-корпориалов. Блужданий по лагерю для нее не предусматривалось. Стоило догадаться.       Когда Алина поняла, что нарезать круги по импровизированной клетке больше попросту невозможно, то переоделась в одну из сорочек из сундука, стараясь не думать о том, как прекрасно она села на фигуру. После ночей, проведенных на мерзлой земле в поисках оленя, забраться на мягкую постель казалось сущим блаженством.       Алина пошевелила пальцами ног и уставилась на наклонное полотно, служившее сводом, пока звуки лагеря медленно затихали. Она почти уснула, когда занавес при входе зашуршал, волочась по земле.       Не нужно было смотреть, чтобы узнать, кто это, но Алина все равно повернулась, чтобы воззриться на него. Кость, врезанная в ключицы, буквально срезонировала от его близости.       — Зачем ты пришел?       В свете костра снаружи вырисовывался силуэт Дарклинга — она могла разглядеть его в общих чертах, в руках он что-то держал.       — Я принес тебе ужин.       — Я не хочу есть.       — Не надо голодать мне назло, Алина.       В этом был некий смысл. Помогло еще и то, что в этот самый момент ее желудок сжался и жалобно заурчал, напоминая, что после скудных кусочков обгорелого кролика и пучка дикого чеснока она не ела ни крошки.       Заворчав под нос, Алина встала с кровати, чтобы присоединиться к нему за столом. Глубокую тарелку, которую он пододвинул к ней, до краев наполнял борщ — от ароматов пряного мяса и овощей у нее потекли слюнки.       Она приняла предложенную ложку и попробовала аппетитный суп. Приправленная специями говядина, кусочки картофеля и моркови таяли на языке, согревая потрясающим вкусом. В сотню раз лучше любого пайка в Первой армии. Алина поднесла ко рту ложку, вскинула глаза — и что-то странное почудилось в его взгляде, в том, как он улыбался. И у нее сжало горло.       — Ты… Ты что-то сюда подмешал?       Его зубы поблескивали в полутьме.       — С чего бы мне это делать?       — Я не знаю, зачем ты вообще делаешь все это.       Он закатил глаза и, выхватив ложку из ее руки, щедро зачерпнул борща и с нарочитой театральностью проглотил его.       — Вот и все. Довольна?       — Едва ли, — И все равно оставалось что-то… неправильное во всем этом. Вопреки гложущим сомнениям она приняла ложку обратно и принялась за еду, чувствуя его непрестанный внимательный взгляд, будто ожидающий чего-то. От супа в скором времени осталась только маслянистая муть, и Алина заколебалась, не зная, попытаться ли вычерпать ее или просто выпить из тарелки.       Но не успела она решиться, как он целенаправленно придвинулся ближе, проводя кончиками пальцев по шероховатой поверхности деревянного стола.       — Алина, то, чего мы достигли сегодня… — Внутри пробудилась сила — раскручивающийся клубок, который он вытягивал из нее. Когда струи света вспыхнули над их головами, Алина зажмурилась, силясь подавить тошнотворную неправильность происходящего. Ужин несчастно кувыркнулся в животе. — Ведь это была всего лишь теория, не более. Зато теперь, когда мы выяснили, что это возможно, я заново изучил дневники Морозова в части его размышлений насчет того, как мы можем укрепить эту связь.       Ее мутило от упорства, с которым он продолжал упоминать «мы», как будто в этом безумии они заодно. Только вот не было никаких «мы». Лишь она, ее сила, и его алчная потребность контролировать и то, и другое.       — Неужто тебе ни капельки не любопытно? — Она вздрогнула, почувствовав его пальцы, обхватившие запястье; нескончаемые искорки многократно возросшей силы пробежали под кожей. — Узнать, что я нашел?       Любопытно… и нет. Это не имело значения. Для нее — не должно иметь.       — Алина. Посмотри на меня.       С горечью, неохотно она открыла глаза.       Его взгляд был таким темным. Бездонным. Еле ощутимое поглаживание большого пальца прошлось по ее костяшкам, настолько нежное и трепетное, что стало больно.       — Мне нужно от тебя кое-что еще.       — Разве ты взял недостаточно?       — Морозов подозревал, что есть способы укрепить связь, сделать ее менее… болезненной для гришей, разделяющих силу.       Плавным движением он поднялся и обошел стол. Встал прямо за ней. Чужие ладони скользнули по ее рукам, заключая в плотное кольцо.       Ей следовало сорваться прочь. Вскочить и убежать.       — Ты себе помочь хочешь, чтобы легче пользоваться моим светом.       — Я могу хотеть и того, и другого, милая.       Что-то необъяснимое разошлось между ними, опасное, наполненное тоской. Мучительно близкое к тому, чего она хотела, как хотела, и от этого в горле встрял ком.       Его ладонь поднялась вдоль ее руки к плечу — проследила торчащее острие рога. Наваждение. Щемящее, щекочущее, от мурашек кожа сделалась чувствительной.       — Основная теория Морозова об укреплении связи сосредоточена на том, что он именовал обменом «эссенцией». Он не уточнял, что именно это должно из себя представлять. Возможно, кровь — по одному из его предположений.       Живот Алины в очередной раз сжался.       — Я не буду этого делать.       — По правде сказать, у меня на уме тоже было кое-что другое, — Его пальцы скользнули вниз, к краю ворота ее сорочки, над ним и еще ниже…       — Эй! — воскликнула Алина, схватив его за запястье и попытавшись оттолкнуть. Но он оказался таким сильным, что — ну как его сдвинуть-то вообще? — Алек… Александр!       — Хм? — рассеянно отозвался он. Теперь палец ласково водил по округлости ее груди, легко собирая тонкую ткань. Вперед-назад — поглаживал, пока навершие отвердевающего соска не начало вырисовываться сквозь шелк. Прикосновение казалось изучающим, задумчивым, как будто само ее существование сбивало его с толку. Это пробуждало внутри не очень понятный жар — глядеть на его такие большие пальцы.       — Что ты делаешь? — Вопрос не имел смысла. Она знала, что он делал.       И он не остановился — медленно выдохнул, наклонился и прижался щекой к ее виску. Сердце Алины бешено заколотилось, когда он переложил ладонь так, чтобы просунуть ее под ворот, прямо по голому телу.       — Не… Прекращай!       Она слышала его улыбку.       — Не прекращай?       — Это не то, что я сказала! Я имела в виду… — Алина осеклась, с губ сорвался странный смущенный звук — его ладонь забралась достаточно глубоко, чтобы ласкающим движением охватить округлость ее груди целиком. Гул силы вернулся мгновенно, податливо отвечая на его прикосновение. Головокружительно пронесся по венам, заставляя забыть концовку фразы.       — Ты и представить не можешь, — жарко пробормотал он, — как сильно я этого хотел. С того самого момента, как увидел тебя в своем шатре, моя маленькая заклинательница Солнца. Я обещаю, что это будет бесконечно приятнее, чем все остальные идеи Морозова — и обеспечит нам успех завтрашнего дня. Позволит мне уберечь тебя.       Он не утруждал себя распутыванием шнуровок ее сорочки — одним движением разодрал посередине. Шелк соскользнул с ее плеч, растекаясь лужицей по креслу.       Первым инстинктивным порывом было прикрыться. Вторым — Алина дернулась, хватаясь за силу, скорее вырваться. Дарклинг ответил не менее молниеносно — длинные пальцы сжали ее под горло — не шелохнешься. Губы коснулись распущенных волос на макушке. От вопиющей несправедливости всего, что с ней приключилось, у Алины защипало глаза — свет ускользал, тускнел и умирал, оставляя только тени. И беззащитность, когда он отодвинул кресло и шагнул к ней, поднимая ее лицо для поцелуя.       Она пыталась держаться стойкой и непреклонной, честно пыталась, но когда он принялся целовать ее, легко-легко, вокруг губ, мягко, уговаривая каждым касанием, она дрогнула. Неуверенно поцеловала в ответ — эту часть Алина помнила. Помнила, как он целовал, будто клеймил — чтобы все видели, кто ее совратил. Что его рук дело. Настойчивый голос рассудка — что напоминал, предупреждал — тоже смолкал с каждой секундой. Задыхался.       Он прошептал, нежно, успокаивающе, и отстранился, поцеловав в лоб напоследок:       — Ложись в постель.       Все тело охватили жар, тяжесть и что-то ноющее, томительное. Сердце стучало оглушительно и часто. Внизу живота нарастало бурлящее удовольствие, и Алина сжала бедра, пытаясь отогнать это ощущение — но стало только хуже.       — Ты… — выдохнула она. — Ты что-то подмешал в борщ.       — Хм-м? — Он уже наполовину сбросил кафтан, с видимой привычкой расстегивая застежки.       — В суп, — повторила она, поднимая руки, чтобы прикрыть грудь. Та казалась плотной, странно ныла. — Там что-то было…       Он вздохнул, стягивая тунику через голову, и перешел к сапогам.       — Именно это было предначертано для нас с самого начала, Алина.       — Нет. Нет, это невозможно…       Оставшись в одних штанах, он потянул ее за руку, подводя через весь шатер к кровати, около которой надавил ей на плечи, вынуждая сесть на край.       — Какого же ты низкого обо мне мнения.       — У меня есть причины. Так не должно быть… — Алине совсем не понравилось, как жалобно, по-детски прозвучал голос. Ее целовали раньше. Он целовал ее. Она знала, что такое возбуждение, но нынешнее ощущение многократно превосходило все — чистейшее желание, вспыхивающее в крови, подобно солнечному свету, готовому уничтожить все на своем пути.       — «Не должно» что?       Положив ладонь между ее ключиц, он мягко направил ее назад, пока ее тело не распростерлось по постели, еле доставая повернутыми вбок ногами до пола. Он опустился вслед за ней, приникая бережными поцелуями к ложбинке на груди. Задержался там — его борода щекотала, вызывая странные ощущения. Те путали еще сильнее. Слишком, слишком нежно — ее сердце трепетало, как у пойманного в ловушку кролика. «Почему так хорошо?» — хотелось вскричать ей.       — Ты что-то сделал со мной, — упорствовала она, — или я бы не чувствовала себя так.       — Как, милая?       — Не зови меня так! И жарко, и… мне слишком жарко!       Его лицо светилось мягкостью, даже нежностью, напоминая о тех днях, когда он был для нее просто Александром — Александром, кто дарил ей цветы и наклонял голову, слушая все, о чем бы она ни говорила.       — Придет время, и ты поймешь, почему это было необходимо. Это все ради тебя — ради нас. Я слишком долго ждал этого шанса и готов прождать еще год, тридцать лет или сотню, пока ты простишь меня. Пока поймешь.       Вспыхнувший румянец, трепещущий жар, заполнивший бедра, пылкое волнение между ними — она знала, что это его вина. Не ее.       — Я тебя не прощу, — пообещала Алина, но голос дрожал, она сама слышала.       В ответ он царапнул зубами ее грудь, с наивысшей осторожностью прикусывая кожу и успокаивая ее быстрыми поцелуями. Добравшись до соска, переключил все внимание своего языка на него — непристойно, буйно, слишком.       Из ее горла вырвался всхлип, и не успела она опомниться — еще один, и еще. Его рука приподняла ее за поясницу, вынуждая изогнуться на матрасе. Тепло, скапливающееся в животе, чем-то походило на ее дар, на настоящую силу, на попытку вызвать свет… но казалось грязным. Хотелось потереть бедра друг о дружку, почувствовать ласку, прикосновение.       Еще до того вечера на Зимнем празднике, когда он зашвырнул ее на стол в зале военного совета, она задавалась вопросом, как это будет. Шаг за шагом пыталась представить ощущения… как его пальцы коснутся кожи, какой она почувствует вкус.       Прекрасно и ужасно сознавать, что сейчас — это лучше, чем все плоды ее фантазии. И безмерно жаль, что никогда не узнать, сколько в этом настоящего.       За этим водоворотом мыслей Алина не сразу заметила, как его бесспорно опытные руки стянули с ее бедер белье, отправив кусочек шелка на пол. Это всполошило ее и без того напряженные нервы, наградив неприятным осознанием, что он, вне всяких сомнений, проделывал это бесчисленное количество раз. Дарклинг, с его сотнями лет за плечами и, вероятно, сотнями любовниц.       Он погладил ее по икре, как будто успокаивая испуганного зверька.       — Мы не будем спешить.       Он предполагал, что она никогда не делала этого раньше. И не ошибся, безусловно, но что-то в его словах задело ее за живое. Отчасти прорезало ступор, вернув способность ясно мыслить на несколько драгоценных секунд.       — Мне это не нужно.       — Ну конечно же, нужно. Я…       Все шло в точности с его тщательно намеченным планом. Сама возможность встать поперек хоть в чем-то, хоть единожды, была слишком привлекательной.       — Для меня это вовсе не ново.       Вся его нежность испарилась в сущее мгновение. Пальцы грубо стиснули ее бедро, крепко, до синяков — вокруг сгустились тени. Черные витки скрутились вокруг ее туловища и запястий, не давая пошевелиться, придавливая к постели.       — Следопыт! — прорычал он, закидывая ее ноги себе на плечи, перекладывая ее легко, как куклу. — Вы тесно сблизились во время твоего маленького приключения?       Вокруг все обострилось и заволокло туманом одновременно — реальность жалила своей неотвратимой близостью, но ускользала, едва Алина пыталась ухватиться за нее, очнуться.       — Не только он, — раззадорилась она, не ведая, откуда взялась эта внезапная несусветная храбрость. Хотелось смеяться — от откровенной власти над ним, опьянеть от его ярости. — Кое-кто из картографов в моем подразделении тоже. Парочка солдат в Первой армии по дороге в Ос Альту. Даже один твой гриш, шквальный, широкоплечий такой.       Он прикрыл глаза — его грудь расширилась от глубокого вздоха, на щеке дернулся мускул.       — Ты лжешь.       — Ты так уверен?       Бравада Алины изрядно схлынула, когда он расстегнул ремень и потянул штаны вниз.       — Ну значит, выясним.       Она почти ожидала, что он сразу вздумает взять ее силой, но вдруг испытала прикосновение пальцев, прокравшееся по бедрам, скользнувшее сквозь легкую поросль. От медленной терпкой ласки ее ноги, прижатые к нему, дернулись. Алина попыталась подавить стон, когда почувствовала, как он протолкнул в нее — внезапно такой большой и длинный — палец. Непристойный хлюпающий звук огласил тишину шатра. А он все поглаживал, то постепенно продвигаясь глубже, то почти вынимая палец целиком — это, в сочетании с щемяще сладким трением, заставило ее ерзать, сбивая под собой простыни.       Когда тело окончательно превратилось в податливо-мягкую несуразицу, он добавил второй палец, и Алине почудилось, что она с лихвой хватила кваса. Мысли путались, дыхание участилось, шумно вырываясь из груди... Как будто взбираешься в гору. Будто ее мягко, но настойчиво толкают вверх, к неумолимой вершине, что расстилалась впереди, уводя все выше и…       И затем он убрал руки, прижав к ней взамен нечто, гораздо большее, чем его пальцы.       Алина замерла, наблюдая, как он восторженно смотрит вниз — туда, где их тела почти соприкасались. Потерся, не надавливая, лишь бы распробовать это, снова и снова. Горячий и отвердевший, каждым своим прикосновением воспламеняющий искорки под кожей.       В единственном свете лампы она видела сосредоточенность, ясно написанную на его нахмуренном лбу. В этот миг все его внимание было отдано только ей. И это уже было много. Слишком. После жизни, полной чужих «недостаточно» и «просто сделай вид» казалось, что она тонет. Щедрый пир для того, кто изголодался настолько, что готов был поглотить все, не задумываясь о риске умереть.       Алина пошевелила пальцами, стискивая простыни, и осознала, что руки свободны, потому что он отвлекся. Медленно, страшно медленно она оторвала их от матраса, не зная, что хочет: оттолкнуть или притянуть его ближе.       Ее маленькие ладони осторожно легли на его грудь. Шаткий компромисс, неготовность принять и неготовность бороться. Самое большое, на что она способна сейчас.       Он видел — и сразу понял, что это значит.       — Моя Алиночка, — прошептал. — Такая храбрая.       Если бы только это не был он. Но как знать, мог ли быть на его месте другой? И хуже всего, что лишь Дарклинг — Черный еретик, Беззвездный святой, Александр — понимал, как сильно она хочет быть замеченной. Замеченной им. Что эти его бездонные глаза способны пригвоздить ее, как бабочку, хрупкую, застывшую и прекрасную в смерти.       Он не отводил взгляд, когда наконец — наконец-то начал проникать в нее, сначала аккуратными движениями, жадно следя за каждым вздрагиванием ее лица. Его черты над ней расплывались. Алина сморгнула подступившие слезы, потом еще и еще раз — тихие всхлипы невольно вырывались из горла при каждом его толчке. Слишком много… Не больно, почти, но далеко от приятного.       Тяжело дыша, он замер над ней.       — Ты в порядке?       — Не надо, — судорожно сглотнула она. — Просто закончи с этим побыстрее.       — О, мое милое солнышко! — Будь он кем-то другим, Алина может и поверила бы сожалению в его голосе. — Я всего лишь на полпути.       Намерение стоически перетерпеть все это рухнуло, когда он возобновил неторопливые движения — туда-обратно — каждый раз проталкиваясь чуть дальше. Его грудь под ее ладонями была теплой, и Алина попыталась раздвинуть ноги чуть шире, чуть поменять положение, чтобы боль не была такой…       — Стоит ли мне посочувствовать следопыту, — промурлыкал он, — если ты думала, что это весь опыт?       — Придурок, — раздраженно буркнула она, вложив в ответ всю злость, какую могла собрать — не так уж много, признаться — и уперлась ему в плечо.       Он перехватил ее руку и прижался поцелуем к ладони, продолжая двигаться, не обращая внимания на вспышку ее гнева. А когда их бедра наконец сомкнулись, любые возражения умерли на ее языке. Теплый туман вновь окутал ее, вызывая головокружение.       Он наклонился, чтобы расцеловать ее лицо: брови, веки, кончик носа.       — Прости меня, солнышко. Будет лучше, очень скоро. Обещаю.       — Лжец, — всхлипнула она, вонзая ногти в его кожу. Слабое подобие возмездия.       — Я никогда тебе не лгал.       — Я… О-о! — вырвалось у нее, когда его рука опустилась вниз, поглаживая это особо чувствительное место внимательной, трепетной лаской. Прерванное удовольствие воспрянуло вновь, замедлившись ненадолго, когда он снова начал проталкиваться в нее, но теперь ощущения изменились — тело стало влажнее, мягче, расслабленней. — О, о, о…       — Все верно, — прошелестел он. — Я знал, что ты справишься.       И впился в ее рот голодным поцелуем. Ощущения и события прошедших дней накрыли ее с головой. Им просто некуда было деваться.       — Алекс! — выдохнула она. — Саша…       Ему это нравилось — чувствовала. Нравилось так сильно, что он перестал сдерживаться — ненамного, но хватило, чтобы ее вдавило в матрас, распластанную на спине, терзаемую то болью, то удовольствием.       Они сплелись воедино, и Алина чувствовала его усиливающее прикосновение всем телом — на руках, бедрах, животе — вся словно сияя. Возможно, так и было. Возможно, она и сияла. Но жмурилась слишком крепко, чувствуя нечто, незнакомое и ужасное, готовое омыть ее с ног до головы. Перевернуть ее мир. Должно было быть и стыдно, и страшно, но вместо этого она сильнее прижалась к Александру, обвивая его ногами и вдыхая аромат кожи и мыла с миндальным маслом.       И когда это новое чувство настигло ее, то оно прошлось по ней целиком, ни капли непохожее на мимолетную дрожь от тайной ласки собственными пальцами под одеялом. Нет, это был словно расходящийся круг света, вырвавшийся на волю. Сила Александра внутри всколыхнула ее еще выше, и от его приглушенного стона ее охватило счастье. Счастье! Как будто у нее осталось это право, быть счастливой…       Часть ее рассудка — еще кое-как работавшая — почти смирилась встретить всплеск его невыносимого самодовольства. Она испытала оргазм, конечно. Но внезапно он просто смял ее губы в поцелуе — а потом еще, еще и еще раз. Как умирающий с голода. Как будто боялся, что в любой миг ее могут забрать у него.       — Алина! — выдохнул он. — Алина… — снова, и замер, глубоко внутри нее, с видом человека, наконец-то получившего разрешение сделать то, чего безумно желал долгое-долгое время.       Алина смотрела на него туманным взглядом. Наверное, следовало волноваться больше. Он кончил в нее — а Ана Куя позаботилась вбить ей в голову, как делаются дети — но все казалось таким теплым, таким дурманящим и приятным… Она вздрогнула, когда он отстранился — судорога боли напомнила о новизне этого занятия, но затем широкая ладонь легла ей на живот, утешая бережными поглаживаниями.       Штаны так и остались на нем. Алина вспыхнула, не сразу осознав, что он был так сосредоточен на ней, что забыл раздеться.       Она не противилась, когда он уложил ее на бок и укрыл одеялом. Пригладил волосы. Слабеющий прилив света оставил ее без сил — она едва чувствовала, как он призвал, притянул свет — ее свет — распространяя вокруг них чудесное сияние. Стало легче, правда. Удушливые тиски его власти не исчезли, но обернулись в бархат, не отхватывая куски наживую.       Под теплым покрывалом, борясь со слипающимися веками, Алина почувствовала, как он прижал руку к ее шее и прошептал «идеально». А потом она провалилась в сон.

***

      Болело все — на утро, когда она встала с постели. Алина вытерлась, насколько получалось, и попыталась не думать об этом.       Она позавтракала. Сделала несколько упражнений. Снова полюбовалась на рога. И потерпела неудачу, не сумев об этом не думать.       Когда солнце полностью взошло, появилась Женя с платьем и своим сундучком. Она помогла Алине влезть в многочисленные слои богато расшитой ткани, ни словом не прокомментировав синяки — отчетливые следы пальцев, расцветшие на ее талии и бедрах.       И снова, пока Женя убирала ее волосы в горделивый пучок на затылке, они сидели перед зеркалом в тягостном молчании. Уже заканчивая с прической, портниха, прочистив горло, вдруг заговорила:       — Я надеюсь, что ваше путешествие пройдет успешно. Желаю удачи.       Не отрывая взгляда от зеркала, Алина кратко кивнула.       — Мне бы хотелось, чтобы ты поняла, чего он пытается достичь. Он — хороший человек, и он заботится о гришах. Обо всей Равке.       — Хороший человек, — процедила Алина, прерывая молчаливую паузу. — Хороший человек, ну конечно! Хороший человек, который подверг тебя опасности. Который отнял у меня мою силу. Который подсыпал в еду пленницы яд!       Пальцы Жени замедлились, закрепляя в волосах Алины изящный серебряный гребень в виде цветка.       — Что?       — Ты знаешь, что я…       — Последнее, — уточнила она, не дав договорить. — Насчет еды.       — В моем вчерашнем ужине было… было что-то… что-то неправильное…       Женя отрицательно покачала головой.       — Прошлой ночью? Это невозможно.       Не выдержав, Алина посмотрела ей прямо в глаза, сбитая с толку ее твердой убежденностью.       — Вчера я принесла ужин прямо к порогу твоего шатра, где и передала ему. Я смотрела, как он заходил. Если только он не подложил что-то после, то этого сделать он просто не мог.       Алина вспомнила прошлую ночь. Он держал тарелку в обеих руках, и это не оставляло шанса подмешать туда что-то. Он сам поставил суп перед ней, сам его попробовал и явно развеселился от высказанных подозрений.       — Но… — поневоле вырвалось у нее. — Но я…       По телу пролетел холодок — она поняла, как глупо это бы прозвучало. «Мне было так хорошо, когда он прикасался ко мне. Я дрожала, согреваясь под его пальцами. Я кончила, когда он был во мне».       Оторопев, Алина повернулась к зеркалу.       — Неважно.       Оставшееся время, пока Женя заканчивала укладывать волосы и прикреплять драгоценности, Алина прокручивала в голове его слова.       «Придет время, и ты поймешь, почему это было необходимо».       Признание ответственности, да. Но не за это.       Но если он не…       Значит, у нее не было оправданий за то, что млела под его ласками. За упоение от того, что он делал.       Святые свидетели, какое самозабвенное бессовестное упоение!       Когда Женя ушла, из зеркала на Алину смотрела кукла с румянами на щеках и блестящими глазами. Не та девчонка, извивавшаяся на постели прошлой ночью. И впервые с того мига, как голова прекрасного оленя ударилась о землю — всего на несколько минут — Алина позволила страхам и сожалениям захлестнуть ее.       За все, что было — что могло быть — и, возможно, еще будет, она закрыла лицо руками и зарыдала.