Всего лишь что-то в благовониях

Густой дух благовоний и афродизиака давил на грудь и голову, мешал дышать, и сон не шёл к достопочтенному императору Тасянь-цзюню. Ворочаясь с одного бока на другой, он врезался ногой в чужую жёсткую тонкую ногу и смачно выругался; в ответ послышался только слабый стон, но человек рядом даже не пошевелился. Что ж. Этот достопочтенный, конечно, уже затрахал свою прелестную Чу-фэй до того, что «она» так и заснула – на животе, с похотливо приподнятым задом, со скомканной простынёй под бёдрами, – но кто сказал, что на этом нужно остановиться? Ненавистный Ваньнин и тут обокрал своего нелюбимого ученика: предаётся спокойному сну, даже не ведая, в каком положении застыл, пока сам ученик мается от духоты и непонятно чего. Достаточно было одного взгляда на изгиб талии Ваньнина, на тощую спину, где едва проступали мышцы, на аккуратный круглый зад, чтобы янское орудие начало твердеть и наливаться силой. Тасянь-цзюнь отвёл спутанные волосы с лица Ваньнина. Даже в неверном свете масляных ламп были видны синяки под глазами и горько-измождённый излом губ. Зачем-то он заправил прядь за ухо, провёл большим пальцем по выступающей скуле – и тут Ваньнин вдруг слабо повернул голову, не просыпаясь, и ткнулся щекой в его ладонь, будто желая продлить прикосновение. Тасянь-цзюнь застыл, как громом поражённый. Растресканные губы Ваньнина приоткрылись, он что-то хрипло невнятно прошептал, и только на второй раз Тасянь-цзюнь расслышал слабое: – Мо Жань?.. Ведомая неведомо чем, рука его скользнула по шее Ваньнина на спину и принялась гладить – по плечам, по острым лопаткам, по выступающим позвонкам. Ваньнин улыбнулся. И снова произнёс его имя – так тихо и нежно, едва ли громче, чем выдох. У глупого собачьего императора не нашлось ни слов, ни мыслей, чтобы описать, что эта улыбка и этот шёпот в один миг сделали с его сердцем. Вот то, что они сделали с его янским орудием, он прекрасно и почувствовал, и понял, но, вопреки обыкновению, не всадил с размаху. Как бы он ни любил, когда нутро Ваньнина болезненно сжималось вокруг него, в этот раз он не хотел разбудить, не хотел спугнуть. Потому что тогда он сможет поутру рассказать Ваньнину, чего стоят его показные стоические страдания – в красках распишет, как во сне он звал своего господина, не насытившийся дневными и вечерними утехами, какой он на самом деле бесстыжий и порочный под маской благородного мужа. Конечно, только поэтому. Тасянь-цзюнь сел, потянулся, огладил спину Чу Ваньнина обеими ладонями. От изящных, но всё же широких плеч она сужалась к талии, которую можно было обхватить почти целиком. Тасянь-цзюнь провёл пальцем по ложбинке позвоночника и скользнул меж ягодиц, к растраханной хризантеме, всё ещё влажной от масла, афродизиака и его же спермы. Приласкал вход, не погружаясь внутрь, и удостоился тихого сладкого вздоха. Тасянь-цзюнь никогда не слышал Ваньнина таким, это пьянило лучше сливового вина, сносило голову сильнее, чем стоны боли и мольбы прекратить. Он припал к заднице Ваньнина губами и языком, вылизывая грубо и шумно, как пёс, а, когда стояк стал совсем уже каменным и нестерпимым, плавно вошёл на всю длину, обнял Ваньнина со спины и так и замер. Не проснулся ли? Ваньнин лежал всё так же неподвижно, только дышал глубже, только трепетали ресницы. Тасянь-цзюнь нажал пальцем на его губы – какие они, оказывается, мягкие, когда не упрямо сжатые. Ваньнин всегда противился, когда Тасянь-цзюнь пытался пропихнуть пальцы в его рот, а сейчас… сейчас он медленно сомкнул губы и разомкнул. Поцеловал. Сам. Перед глазами Тасянь-цзюня пронеслось дикое совершенно зрелище: Чу Ваньнин, который улыбается ему – наяву, не во сне, обвивает руки вокруг его шеи, прячет лицо на его груди, ласково зовёт по имени. И ему так спокойно, так… мирно, что ли, и внутри ощущение совершенно незнакомое, неописуемое. Возмутительная картина, это же не… они же ненавидят друг друга, Тасянь-цзюню ничего этого не нужно, нужна только его боль, только ощущение собственной безграничной власти над этим ослабленным телом и своенравным духом. Да и Ваньнин… не сделает он так ни за что, ни в этой жизни, ни в следующей. Это что-то в благовониях, не иначе. Потому и Ваньнину снится такой же дурацкий весенний сон. Завтра он найдёт того, кому вздумалось шутки шутить над этим достопочтенным и его наложницей, и придумает ему казнь. Ладонь Тасянь-цзюня обдало горячее дыхание. Завтра будет завтра, а сейчас под ним податливый, безотказный Ваньнин, который улыбается ему и шепчет его имя. Чьё горячее нутро идеально обхватывает его и сладко подрагивает в ответ на малейшее движение. Про благовония ему знать не нужно – ох какой у него будет вид, когда Тасянь-цзюнь поведает ему, какой он был замечательной шлюхой этой ночью. И эти мысли тоже унесло, как листья порывом осеннего ветра, когда Тасянь-цзюнь зарылся лицом в жёсткие волосы Ваньнина и начал вбиваться в него – быстро и мелко, потому что вытащить член хоть на цунь было невозможно. Ваньнин был ножнами, созданными для его клинка, и Тасянь-цзюнь хотел остаться в этих ножнах навечно. Не просто брать его везде – в спальне, в коридорах, во дворе, в тронном зале – а всегда быть внутри него, не разделяться ни на миг, срастись с ним в единое целое. Ходить, придерживая вцепившегося в него руками и ногами Ваньнина… да зачем ходить, когда есть носилки; есть, пить и вершить судьбы с Ваньнином на коленях, а казни… на время пыток и казней можно разворачивать его спиной к себе, чтобы ему лучше было видно, и ласкать его спереди – и член, и чувствительные соски, а языком – родинку за ухом. Казнимые не заслуживают такого зрелища, но это неважно, ведь воспоминания они унесут только в могилу. Тасянь-цзюнь пропустил руки под плечами Ваньнина и крепче прижал к себе, оставляя новые следы поцелуев поверх старых на шее, на мочке уха, куда только мог дотянуться. От такого темпа пробудился бы и покойник, но Ваньнин оставался всё таким же расслабленным и мягким: может, был настолько истощён после бурного вечера, а может, последствия афродизиака. Может, и то, и то. Не успела прогореть палочка благовоний, как Ваньнин слабо содрогнулся, и нутро его сжалось, и с губ снова слетело имя, которым Тасянь-цзюня давно, очень давно никто другой не называл. Тасянь-цзюнь протиснул руку между бёдрами Ваньнина и кроватью – простынь была влажной и липкой – и нащупал его естество, только что твёрдое, стремительно обмякавшее в его ладони. Заглянул в измождённое лицо: на нём застыла слабая улыбка. В редкие разы, когда Тасянь-цзюню удавалось заставить Ваньнина кончить, на его лице, кроме бесконечной усталости, можно было увидеть разве что бесконечный же стыд и неприязнь, как будто он вляпался ногой в собачье дерьмо, а не вкусил ласки императора всех совершенствующихся. Достаточно оказалось представить, что Ваньнин не спит, что он в самом деле доверчив и сладок в его объятиях, чтобы излиться так мощно, будто не изливался в Ваньнина за прошедший вечер раз пять. Растрясти бы Ваньнина прямо сейчас, или в ухо крикнуть – чтобы проснулся с членом в заднице, чтобы зарделся весь и пытался освободиться… Вместо этого Тасянь-цзюнь повернулся на бок вместе с Ваньнином и, как мог, не выходя из него, накрыл их обоих чистой вроде бы простынёй. Крепко обнял и уткнулся лицом во влажные волосы. Он обязательно унизит Ваньнина и заставит раскаиваться в его невольной слабости. Завтра. Непременно завтра. *** Достопочтенного императора Тасянь-цзюня разбудило солнце. Выказать ему неуважение и не оказаться сваренными в кипящем масле могли только двое во всём мире: солнце и строптивая наложница Чу-фэй. Кстати о «ней». С трудом проморгавшись после сна (непривычно хорошего, ни одного кошмара за всю ночь!), Тасянь-цзюнь скосил глаза на лежащего рядом Чу Ваньнина. Тот всё ещё спал и – возмутительное дело – во сне улыбался! Отличное начало дня – улыбка ненавистного человека. Тасянь-цзюнь что-то не мог припомнить, чтобы позволял ему быть чем-то довольным. О чём громко вслух и поведал. Улыбка сползла с лица Чу Ваньнина, стоило ему открыть глаза и увидеть лицо напротив. И так и должно было быть.