Радуга

Очень многие эпизоды из своей жизни Кэйя может разделить по цветам радуги. Началось все с красного. Цвета, которым встретила его новая жизнь, цвета семьи Рагнвиндр, цвета вина, темного винограда, который, когда лопаешь, кровоточит соком на пальцы. Дорогого полотенца, которым его укутали в первую ночь, ковра у камина, корешков книг и глаз самого вредного, заносчивого, глупого и лучшего на Всем Белом Свете брата. Красное все только самое-самое: самое плохое, когда кровь тянется мерзким пятном под грудью дорогого человека и когда жадность приобретает форму - тоже самую безумную - пожирая огнем жизни, оставляя бренным телом без духа, но с рефлексами, ходить кругами по пеплу, искать хоть что-то уцелевшее; и самое хорошее - он может привести в пример гораздо больше такого, что не вызывает ужаса, но думает, это будем весьма утомительно. И все-равно, уже взрослый Кэйя хотел бы дополнить, что считает, что самое лучшее красное - это все то же вино, и губы любимого человека - хоть те и не совсем красные, хотя, скорее, не сразу - сначала их нужно долго-долго целовать. Затем шел оранжевый, и если предыдущий был слишком громким то цвет закатника и начищенной меди дешевых мечей переносился намного легче - он не заставлял прятаться под кровать и закрывать глаза от такой непривычной яркости, был теплой свечкой, рядом с которой, пытаясь вытащить из-под мебели маленького, не привыкшего к новому месту, Кэйю, сидел Дилюк, читая сказки или просто рассказывая, куда он может его сводить. Была самая высокая точка города, откуда видно целое рыжее море крыш домов на закате и забавные рожицы на веселых тыквах в честь какого-то праздника. Желтый оказался рядом совсем незаметно - пришел на мягких лапах, словно извалявшаяся в пыльце кошка, которую они с Дилюком однажды притащили в дом и прятали в комнате до обеда, потому что знали, что у Аделинды аллергия, но надеялись, что, может быть, это все-же аллергия на всех других кошек, кроме этой - особенно очаровательной, ластящейся и голодной. С чем все-же больше ассоциируется у Кэйи желтый - с кошкой или с иллюзорным шансом, возможностью, он так и не понял. Может быть, та кошка и была чем-то вроде надежды, ведь он определенно помнил, что она бродила где-то рядом с таверной, куда Кэйя постоянно ходил, стремясь наладить контакты с братом после ссоры. А может быть, это совсем и другая кошка, может быть, желтый - это лампы рядом с барной стойкой, а может быть, это вообще ни то ни другое, а какая-нибудь совсем другая вещь, та же пыльца, в которой впоследствии были перемазаны они с Люком, и которую под улыбку и речи отца пришлось им убирать, потому что жертвовать здоровьем приближенного к семье человека - не правильно, хоть кошка и действительно была крайне замечательная. Наверное, желтый - это все-же кошка. Зеленого цвета было немного, но все-же был. И Кэйя его не очень жаловал. Это был отблеск витражей в соборе, куда отец водил их с Люком каждое воскресенье. Да, там было много других цветов, и даже больше, чем зеленого: того же красного, оранжевого и желтого, но собор был все-таки зеленым. Наверное, из-за того, что несмотря на то, что он был совсем другого оттенка, все лекарства, мази и настойки, которые делали только в соборе, были зеленые, травяные, несколько болотные. А с этим им обоим пришлось сталкиваться достаточно часто на протяжении обучения в академии. И все же, Кэйе, наверное, больше, ведь когда он спросил уже взрослого Дилюка, что для него зеленый, тот ответил, что это колени на их штанах, когда они в детстве все время проводили на улице, и из-за чего отцу приходилось менять им одежду слишком часто, ведь ограничивать их ненужными нравоучениями он не хотел. С голубым все просто - это прогулки под небом у фонтана после тренировок, тихие шутки над преподавателями разных дисциплин, предпочтения друг другу компании замечательнейших дам. Таких замечательных, что иногда становится грустно. Не в плане, что они такие красивые (это тоже), просто, хороших и милых. Также голубой - все то же небо, но уже блестящее одиночеством, а не выдумываемыми им с братом созвездиями, когда ему мешали вдрызг напиться, заставляя удерживать нитку с разумом, оставлять которую Кэйя не любил, ведь это всегда означало общество с самим собой. Так что, голубой, это раздумья. Сидишь, и споришь с самим собой о том как ты не прав, и некому перебить, внести другую точку зрения. Или наоборот - активные споры о том, что лучше. Активные настолько, что заглушали водную пляску фонтана и собственные мысли - но лучше второе, чем первое. Синий. Ультрамариновый. Лазурный. Когда его об этом спросили, Кэйя не знал что ответить. Говорить, что это внутренняя сторона небесных накидок с родины совсем не хотелось. Может быть, мягкое кресло в кабинете отца? Да нет, глупо как-то. Может, мятая учебная форма в юношестве? Нет, вариант с креслом и тот ближе. Все еще не хочется говорить о накидке, в самых темных уголках которой прятались самые яркие звезды, настолько противоречиво родные, что от чувства восхищения становилось еще тяжелее, и если так продолжиться дальше, то неизвестно, не доведет ли это до бутылки. А может, бутылки? Хотя нет, они же вовсе зеленые, а может?... Если в этот момент размышлений капитана кавалерии спросить о значении синего цвета в жизни одного очень примечательного бармена в черном, то, услышать искренний ответ, конечно, не получится, но знайте: синий - это замерзшие руки ребенка, которого однажды привел отец в дом. Цвет его глаза с игривой, будто заранее определяющая характер его обладателя, звездочкой в центре. Отлив волос со светлой прядью, в которые Кэйя сам вплетал приозерные цветы, над чем иногда смеялись соседские мальчишки, доводя до злых слез, заставляя давать себе подобные вольности только в присутствии брата, и даже не отца. Фиолетовый цвет Кэйя ненавидел. Сначала. Ведь фиолетовый - это смесь “самого” и того, что пришло Кэйе на ум первым при упоминании синего, из чего получается темнейшая и злейшая трещина, способная перекрыть все предыдущие цвета. Как они смогли вывести этот цвет, до сих пор не понял никто. Были приложены невероятные усилия, каждый перешагивал через что-то свое, о чем не знали иногда оба. Зато теперь, фиолетовый - цвет покрывала, под которым спят, оттенок на фоне совместного портрета в бывшем кабинете отца и наклейка на новом, эксклюзивном виде вина, созданном лично владельцем главенствующей винной компании города и продающимся лишь один раз в год, в ноябре, имеющим необычное основание в виде цветка, растущего у вод.