Беспроигрышный вариант

Олег понимает сразу. Не когда они пробираются по узким, мертвенно тихим, выкрашенным в торжественно белый коридорам больницы, не когда загружаются в вертолет на крыше, не когда меняют - четырежды за девять часов дороги, максимально аккуратно, не оставляя никаких следов - транспорт. Не когда заселяются в крохотную, в хлам раздолбанную, снятую через третьи руки однушку у черта на куличиках, где-то даже не под Москвой, а под подмосковьем, а - сразу. Едва входит в палату, и видит - не Сережу, о, нет. Наметанный глаз проходится по периметру, мозг тут же отсекает лишнее, вычленяя важные детали: капельницу у кровати, взбешенный, но цепкий взгляд из-под разлета бровей. Напряженную, неестественную, почти нечеловеческую позу с выгнутой вперед и вверх грудиной, как будто сюда вызвали экзорциста, но обряд пошел не по плану. Крепко стиснутую челюсть. Сжатые до кровавых потеков на простыни кулаки. Инстинкты, вышколенные войной и разведкой, взвизгивают, тут же затыкаются и снова взрываются звуком, заполняя черепную коробку гулким эхом. Опасность, опасность, опасно... Потом что-то меняется, и человек, крепко прикрученный к узкой больничной койке широкими грубыми ремнями, обмякает всем телом, и мечется взглядом от двери к Олегу, к двери, к Олегу, снова к двери, и выдыхает хрипло, неверяще, с надеждой: - Олег?.. - и на минуту, всего на минуту, Олег позволяет себе поверить, что ошибся. Он верит в это отчаянно, почти зло, пока отвязывает Сережу от кровати непослушными руками и трет розовые вмятины на запястьях, пока вынимает капельницу, пока стаскивает, растерянного, напуганного, безвольного, как тряпичная кукла, к себе в объятия, пока слышит свое собственное имя бесконечным лихорадочным репетативом куда-то в скулу и ощущает на коже покрытые жесткой - опять грыз, дурак!.. - корочкой губы. Пока чувствует заполошное, родное, живое, слава богу, живое сердце аккурат напротив своего. Сережу трясет. - Олег, - повторяет он. Он выглядит, как Сережа, звучит, как Сережа, пахнет и ощущается под руками, как Сережа. Разве что похудел и стал еще более угловатым и острым. Ему как будто снова, как в далеком пубертате, неуютно в собственном теле, но он - вот. Целый, живой, прижимается крепко-крепко, шумно дышит и. Это не он. Олег понимает сразу. Что-то не так. Он знает это чувство. Как будто за несколько кварталов от тебя где-то на крыше есть снайпер, и твоя голова, в любую секунду готовая разлететься гнилой дыней от точного выстрела, у него на прицеле, и ты не знаешь ни где лежка, ни какая дальность у винтовки, но знаешь, что осталось недолго. Как будто ты один в доме, но раз за разом ловишь себя на непреложной уверенности, что за тобой пристально наблюдают. Долго. В упор. Как будто... пока спокойный, но сосредоточенный и смертельно опасный хищник сворачивается клубком у тебя в руках, и ты ни за что не угадаешь, что может его спровоцировать: удар, попытка к бегству или один только неправильнный вздох или взгляд. Олег трижды перечитал все медицинские освидетельствования, он примерно представляет, с чем имеет дело. - Ты пришел, - шепчет не-Сережа, и повторяет тут же, словно сам не может поверить собственным же словам. - Ты пришел за мной. Олег. Олег. В нем не слышится и не видится ничего чуждого, непривычного, но Олегу ни в одной из виденных горячих точек не было так пиздецки страшно. Не-Сережа, будто почувствовав, напрягается секундно в его руках, но расслабляется, стоит положить ладонь ему на поясницу. Он отстраняется на несколько сантиметров, тычется носом в нос, заглядывает в глаза. Облизывает обветренные губы. В палате темно, но Олегу кажется, что взгляд… взгляд все же другой? Или нет? - У нас мало времени, - только и говорит Олег. Слова с трудом проталкиваются через пересохшую, сжатую спазмом глотку. - Надо уходить. Встаем, Сереж, давай, я помогу... *** Олег знает, как зовут - кем бы оно ни было - это существо. Видел в отчетах доктора Рубинштейна, загадочным образом пропавшего без вести за несколько часов до тихого, мирного, почти ювелирного проникновения в одну из самых охраняемых петербургских психиатрических лечебниц. Там, в опасно толстой папке в серой картонной обложке, много чего было: диагнозы и рецепты, наблюдения и экспертные заключения. Записи и рисунки самого Сережи - всегда обрывистые, неровные, будто ни разу за все время в больнице он не смог сосредоточиться и позволить себе не торопиться. Будто не верил, что может оказаться у руля надолго. Будто ждал. "Птицей" его назвал именно Сережа. Олег понимает, почему, по тому, как оно двигается и как смотрит, когда думает, что он не видит. По тому, как ощущается рядом. Как держится, хохлится, вздрагивает от резких звуков. А вот взгляд при ближайшем рассмотрении у него оказывается ровно такой же. Они вообще до ужаса похожи с Сережей. Птица умеет притворяться: это первое, что Олег узнает о нем наверняка. Не из папки, а сам. Даже не притворяться, а мимикрировать, сливаться с окружающей средой. Он по-прежнему звучит, как Сережа. Выглядит, как Сережа. Ходит как Сережа. Одевается, как Сережа. Много спит, жадно ест, говорит редко, а если говорит, то сбивчиво и смущенно, активно жестикулируя. Регулярно надевает футболки изнаночной стороной. Таскает худи и рубашки Олега. Нервно улыбается. Шутит едко и зло. То и дело лезет под руку, как тощий бродячий кот, жадный до прикосновений, которых так долго был лишен. Олег иногда забывается рядом с ним. Когда вспоминает, пытается дистанцироваться. Не вызывая подозрений - не получается. Олег не знает, что с этим делать и потому делает то, что умеет лучше всего: готовит им путь отхода, договаривается с нужными людьми. Ненужных пускает по ложному следу. Расплачивается со всеми причастными к побегу, устраняет, с кем не удалось распрощаться по-хорошему. Решает проблемы. Предотвращает, где получается, возникновение новых. Олег не знает, почему до сих пор жив. Не знает, что и зачем сейчас происходит. Олег наблюдает - по возможности с расстояния. Просчитывает варианты. Олег ждет. *** Они живут так - не в худом мире и не в доброй ссоре, а где-то посередке - и играют в собственноручно изобретенную игру ровно четыре дня. На пятый, за завтраком не Сережа, Птица, говорит: - Как ты догадался? - и Олег отрывается от ноутбука и раскидывания денег с основного счета на десяток счетов поменьше. Неприкосновенный запас на черный день. Ему хочется удивиться или испугаться, но ни того, ни другого почему-то не случается. Птица сидит напротив него, ссутулившись, прядка отросших волос то и дело падает ему на глаза, он ее сдувает. Тщетно. Она снова падает. Он такой Сережа, когда зачерпывает полную ложку мультизлаковых звездочек с молоком, и отправляет в рот, и мычит от удовольствия, что жутко. Олега начинает подташнивать. - Как ты догадался, что я догадался? - вместо ответа спрашивает он, стараясь держать лицо. Птица имеет совесть выглядеть удивленным, почти впечатленным. Секунду он смотрит на Олега в упор, после чего прожевывает свои звездочки и глотает. В следующее мгновение как-то совершенно неуловимо меняются его взгляд, поза, даже наклон головы, и Олег думает: нет. Вот так, без притворства, между ними нет ничего общего. Он не знает: от этого страшнее или легче. Птица улыбается, обнажая аккуратные резцы. - Ты почти не прикасаешься к… - он замолкает, подбирая слово, глядит из-под насупленных бровей, как обиженный трехлетка. Олег не знает, какой из вариантов, "ко мне" или "к нему", прозвучит хуже. - …к нам. А раньше постоянно к нему тянулся. Я помню. Тошнота подкатывает к горлу с новой силой. Что и как, интересно, он помнит? Как они перекисью поливали друг дружке разбитые коленки? Как дрались не на жизнь а на смерть, потому что только так и можно драться в десять лет? Как спали вальтом, как дрочили друг другу в общей детдомовской душевой, тайком, зажимая рты, не дай бог, если кто услышит, как целовались, неловко, мокро, неуклюже, как?.. Он был там? Вместе с или вместо Сережи? Олег на секунду прикрывает глаза. - Он знает, что больше не в психушке? И вот теперь Птица выглядит почти раздосадованным, как будто Олег, не зная ответ на такой простой вопрос, не оправдал его ожиданий. - Откуда бы? - Он знает, что я жив? - И снова мимо. - Пусти его. Сюда. Ко мне. - Или что? Ничего. Олег ничего ему не сделает, потому что любой причиненный вред отразится на Сереже. Это если он когда-нибудь увидит Сережу. - Давно ты у руля? - Перехватил контроль где-то за неделю до твоего визита. Это едва уловимое движение, но Олег замечает: Птица воровато тянется рукой к левому предплечью, одергивает себя на полпути. Олег видел исполосованную ногтями кожу, видел уже поджившие глубокие борозды от ладони до самого локтя. Сердце подскакивает к горлу. Снова начинает тошнить. Страшно представить, что нужно чувствовать, чтобы попытаться вскрыть себя голыми руками. Может, вдруг думает Олег, тут же пугаясь собственных мыслей, это к лучшему, что Сережи тут нет. - Пусти его. - Нет. Сам того не осознавая, он отодвигает ноутбук и подается чуть вперед, перегибаясь через стол. Птица подается навстречу. От него веет опасностью, нескрываемой угрозой пополам с весельем. Сумасшедшинкой. Откровенным, нездоровым любопытством. А еще от него пахнет молоком и дезодорантом Олега. Они пользуются одним на двоих. Олег его ненавидит: яростно, страшно, бессильно. - Что тебе нужно? - спрашивает он и тут же уточняет: - От меня. Почему ты не убил меня и не сбежал, как только я вытащил тебя из лечебницы? Мог ведь. Мог. Олег злится не столько на него, сколько на себя: был жив, был рядом, а до сих пор ничего не сделал. Ждал, когда должен был… Когда должен был. Черт его знает, что должен был. Хоть что-нибудь. Птица откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди, собирает губы смешной уточкой и двигает из стороны в сторону, изображая крепкую задумчивость. Олега настойчиво тянет отвернуться, потому что именно такие жесты, не нарочитые, случайные, сбивают с толку. Стирают грань. Птица пожимает плечами: не как Сережа, дерганно, резко. По-своему. - Подумал, что когда я тебя ненавидел и страшно к нему ревновал, ни к чему хорошему это не привело. Решил попробовать с другой стороны зайти. Жалко, что ты раскусил. Могли бы полюбовно договориться. Ты кажешься весьма… полезным. Олег хмурится. Губы сами собой разъезжаются в саркастичной полуулыбке. - Полезным? - уточняет он. - С кем-то пообщаться по душам, кого-то, - подсказывает Птица, отзеркаливая усмешку, - убрать. Вытащить нас из дурки в конце концов. Он что, только что пошутил? Может, это Олег тут с катушек съезжает? Черт, а ведь похоже на то. Все напряжение, весь мандраж вдруг покидают его тело, оставляя эмоционально выпотрошенным и пустым. Выгоревшим. Птица чуть прищуривается и дергает бровью. Олегу снова видится Сережа. - Продумываешь очередной геноцид? - Продумываю? Обижаешь. Осталось так, пара мелочей. Времени, знаешь ли, было навалом. Играть с другими пациентами в настолки меня не пускали вот и приходилось самому себя развлекать. Это даже почти смешно. - Так ты… хочешь нанять меня? - Хочу. - Ты ведь в курсе, что наемникам платят, да? Олег почти ждет в ответ что-нибудь в злодейском стиле, вроде "что, твоей жизни тебе уже мало?", да так, чтобы потом мрачным хохотком заполировать, но Птица снова выглядит удивленным. Он опускает взгляд в тарелку с недоеденным завтраком, морщит нос, онаружив свои звездочки безбожно размякшими, но все же зачерпывает ложку и отправляет в рот. - Вот это, - он тщательно облизывает ложку и направляет ее на Олега на манер волшебной палочки, - уже другой разговор. *** Это, считает Олег, стоит того. В строгом ошейнике, на коротком поводке и под присмотром, но - хоть так. Он садится на диван, Птица ложится головой ему на колени. Гнездится и ворочается, отчего рыжие волосы рассыпаются нимбом вокруг головы, и только непослушная прядка из отросшей челки по-прежнему лезет в глаза. Он смотрит на Олега в упор, с вызовом, будто прощупывает границы дозволенного, и это почти смешно: как ребенок, ей-богу. Очень злой, избалованный, жестокий ребенок, сжегший к хуям целую кучу народу. Олег откидывается на спинку дивана, разводит ноги чуть шире, чтобы было удобнее и смотрит в ответ. Тоже в упор, тоже с вызовом. Прядка мешается и, не удержавшись, он отводит ее с лица. Со все еще Сережиного лица. Россыпь веснушек кажется ярче, чем он помнит. Птица вздрагивает, в его глазах вспыхивает паника, которая тут же сменяется искренним замешательством. На мгновение Олегу кажется, что он толкнется в его руку, стремясь продлить прикосновение, но Птица гасит инерцию еще не родившегося движения навстречу и нервно дергает подбородком, отворачивает лицо. - Без глупостей, - цедит он. - Без глупостей, - сухо соглашается Олег. Птица как будто не засыпает, а проваливается внутрь себя, резко, с концами. Оставшись один, Олег все же кладет ладонь Сереже на щеку. Тут же убирает. Дрожат пальцы. *** - Где я?.. Помимо того, что цель оправдывает средства, Олег знает кое-что еще: врать придется предостаточно. О том, что произошло. О том, как они тут оказались. О том, где это "тут", в котором они оказались. Когда Сережа начинает метаться во сне, страшно, яростно, Олег фиксирует его обеими руками, не ограничивая полностью движения, но не позволяя свалиться с колен и дивана, и пиздит без умолку какую-то чушь. Сережа сильнее, намного, намного сильнее, чем кажется. - Где я? - спрашивает он, едва придя в себя. На лице отпечатывается испуг пополам с абсолютным непониманием происходящего, но это… он. Птица спросил, как он догадался, но Олег и сам хуй знает. Это просто чувствуется. - Олег? Откуда ты?.. Где я? Господи, думает Олег, господи боже, как же я по тебе соскучился. Он наклоняется ниже, упираясь лбом в лоб Сережи. Врать, знает он, придется много. - Со мной, - говорит Олег, и хотя бы это - по крайней мере, пока - правда.