Capture

      Он просыпается на очень мягкой постели от ощущения, что что-то очень холодное почти невесомо обводит контуры его лица. Доли секунды требуются ему, чтобы понять, что на нём только чья-то чужая большая мягкая рубашка.       Он понимает, что ничего не знает о том, как он оказался в этой ситуации. Попытка же вспомнить хоть что-либо вызывает жуткую головную боль, иррадиирующую в виски, от которой он не может не сморщить брови и тихо всхлипнуть.       Холодная рука перемещается на его лоб и это благословение, немного уменьшающее его мигрень. — Ты проснулся, — говорит до ужаса знакомый голос и Нагито распахивает глаза, судорожно стараясь отстраниться от чужих прикосновений.       Не выходит. — Нет, — только может прошептать он недоверчиво и тихо, что в пустой комнате отдается небольшим эхо.       Его тело словно парализовано — ничто его не удерживает, но все равно он не может пошевелить ни одним мускулом. Он чувствует себя куклой, марионеткой, умело подвешенной на тонкие, прочные нити своего кукловода, полностью повинуясь желаниям, действиям своего кукловода. Все что он может — это беспомощно смотреть в скучные глаза напротив.       Во тьме ночи пустые глаза Камукуры ярче луны сияют кровавыми рубинами.       Он не может ни зажмуриться, ни отвести взгляд. От этих пронзительных глаз не сбежать и не спрятаться, особенно когда их обладатель так всецело посвятил свое внимание Комаэде. Может это лишь игра его воображения, но на миг Нагито на застывшем мраморной маской лице Камукуры увидел намек на ухмылку — темную и счастливую. Лишь на миг.       Нагито сглатывает, когда эти ледяные руки смещаются ниже, обводя контур его висков, скул, тонкой линии челюсти, пока большие пальцы не останавливаются на его губах, слегка надавливая. Он из остатков упрямства держит губы плотно сомкнутыми.       В комнате тепло. Мирно трещат дрова в камине. Но холода Камукуры все ещё достаточно, чтобы замёрзнуть замертво.       Рука Изуру резко сжимается на чужом тонком предплечье, стоит Нагито попытаться немного отдалиться. Крепко, но почти не болезненно. На тонкой коже Комаэды в любом случае останутся синяки, что Камукуре хорошо известно. Не вырваться, не сбежать. Он чувствует себя запертой в золотой клетке канарейкой. Ему страшно, но он все равно старается натянуть на лицо хотя бы кривую улыбку. — Камукура-кун собирается меня отпустить? — его голос надломлен то ли от первородного ужаса, то ли от длительного молчания. Сложно сказать. Возможно, виноваты оба фактора. Не важно. — Нет, — отвечает он просто, вынося Нагито смертельный приговор.       Камукура проводит выше, по его запястью, пока не переплетает свои пальцы с дрожащими пальцами Комаэды, прижимая нежную руку к простыням. Другой рукой гладит стык шеи и плеча, любовно проводя ногтями по крохотным шрамам. Укусы давно зажили, но на бледной коже Нагито все равно ярко выделяются, явно очаровывая Камукуру, проводящим по ним уже кончиком носа. — Пожалуйста, не надо, — умоляет Нагито, зная к чему ведут эти действия. Зная, что бессмысленно просить пощады. — Я не хочу.       Но Камукура глух к его искренним мольбам.       Холодные губы коротко прижимаются к его бешено пульсирующей артерии, ледяной язык влажно проводит по старым следам. Острые зубы легко и болезненно рвут тонкую кожу. — Если бы ты не сбежал, — шепчет он на грани слышимости прямо в ухо, словно делясь самым сокровенным секретом, — я бы так и не осознал насколько ты ценен, Нагито. Мой Нагито.       От того, с какой интонацией это было сказано, Нагито внезапно стало ещё страшнее. Он дрожит мелко-мелко, сердце бешеной пташкой бьётся в клетке его ребер и Камукура чувствует это, должен чувствовать это, если внезапная остановка пальцев на нитевидной пульсации его сонной артерии говорит о чем-то.       Камукура же смотрит насмешливо мягко, словно на глупого, но милого зверька, вытирая выступивший на чужих висках холодный пот. — Тебе нечего боятся, мой Нагито. В конце концов, я не злюсь на твой маленький побег.       Нагито вздрагивает, чувствуя вкус собственной теплой крови на холодных губах Камукуры. — Если бы ты не сбежал, — повторяет он так не характерно для себя, глядя в глаза Нагито не моргая, ни на мгновение не отводя взгляда от его лица; щекой прижимается к внутренней поверхности чужого бедра, оставляя на нем короткие мимолётные поцелуи, что холодом обжигают хуже пламени, — я бы продолжил наблюдать за тем, как твое тело и разум медленно разрушаются. Вероятно, собственноручно убил бы тебя. До самого конца не понимая, не осознавая насколько я привязан к тебе. Такое безнадежно скучное окончание, ты не находишь, Нагито?       Он целует тонкое предплечье по трепещущей нити пульса. А затем прокусывает эту тонкую лучевую артерию и Нагито болезненно всхлипывает. — Мне жаль, Нагито, — он аккуратно заправляет светлые пряди, за изящное маленькое ухо. — В этот раз я не повторю свою ошибку, — " Тебе не сбежать. Не снова», — остаётся недосказанным.       Крепкие руки оглаживают его бедра, бока. Острые когти коротко царапают выпирающую тазовую кость. Медленно пересчитывая выступающие ребра поднимаются выше и останавливаются на уровне сердца.       Нагито вздрагивает и рефлекторно напрягается, когда пальцы прижимаются к плотному кольцу мышц, что не остаётся незамеченным Камукурой. — Тише, — говорит он завораживающе мелодично. Так, что невозможно не подчиниться. — Расслабься.       Он жалобно хнычет, до посинения костяшек сжимая тонкие простыни, когда почти без сопротивления, аккуратно, чтобы не поцарапать случайно чувствительные стены, Камукура вводит в него указательный палец. Он раскрывает Нагито медленно и методично, временами задевая чувствительную железу, воркуя на ухо что-то приторно сладкое.       Он пропускает момент, когда член заменяет пальцы. Движения Камукуры плавные и размеренные, каждый толчок попадает прямо по простате. Нагито чувствует себя ужасно хорошо. Цепляется соскальзывающими руками за плечи и спину Камукуры, и не издает ни звука когда острые клыки в очередной раз погружаются в его артерии. Но этот раз отличается. В этот раз, что-то сладким ядом разливается по артериям Комаэды, оставляя его туловище странно онемевшим и показывающим.

И все же…

      В действиях Камукуры нет ни капли любви и заботы, только чистое желание подчинить своей воле. Но все ещё, он прикасается к Нагито так заботливо и мягко, что, если достаточно сильно зажмуриться, можно почувствовать себя хоть немного любимым и желанным.       Только когда чужие руки смахивают с его щек слезы, он замечает что плачет. Изуру прижимается лбом ко лбу Комаэды в жесте до того бесконечно интимном, что Нагито мутит.       Камукура целует чужие, стремительно остывающие, костяшки пальцев до удушающего мягко. Смотрит с нелепой смесью мягкости и восторга, и Нагито чувствует, что он обречён. Голодный оскал Изуру тому подтверждение.       Нагито закрывает глаза и тянется за поцелуем. Камукура достаточно милосерден жесток, чтобы позволить ему подобную вольность.