Я обязательно

Странная вещь — воспоминания. Скрытые не только от посторонних глаз, но и от собственного осознания, они всё равно вспыхивают порой, обездвиживают, выбрасывают из реальности, и предсказать никогда нельзя, где окажешься, выйдешь ли с болезненно сжавшимся сердцем или приятным теплом внутри, сможешь ли существовать дальше или время так и замкнётся: бесконечное прокручивание прошлого, снова и снова в попытках переосмыслить неисправимое. Глупо, наверное, да только ничего не поделаешь — такова суть людей. И у Гоголя, как бы он не хотел освободиться от всего, бывало порой подобное. Часто это было хорошо. Даже, наверное, этого «хорошо» было куда больше плохого. Удивительно. Другое дело — воспоминания Сигмы. Почти все плохие, ни дать, ни взять — глубокие воды, глядишь — и так спокойно, тихо, но никогда не узнаешь при этом, что там внутри. Гоголь только предположить может: тьма. Несмотря на весь его спокойный свет, она там — обескураживающая и притягательная, никакой тебе отдушины, никакой радости. И проявляется она куда чаще, чем можно представить: мелькает порой в улыбках, проскальзывает в изломанных жестах, когда он волнуется, тянется нитью сквозь всю его жизнь, порой почти не видна, а иногда проявляется совсем явно. Так в одну из ночей Гоголь предлагает немного поиграть: ничего серьёзного, шёлковая лента, появившаяся в умелых руках фокусника, была призвана для развлечений и разнообразия — не более того. Сигма согласился, как и всегда с ним, как соглашался на всё, что он предлагал, и Коля не придал особого значения тени сомнения, проскользнувшей на его лице. То есть, придал, но… Позже. И после — винил себя дико. Потому что того, что произошло в тот вечер от безобидного предложения, не мог ожидать не только Коля — сам Сигма. Да и не мог ожидать, хотя оно и уходило корнями в прошлое. Тогда Сигма ничего не сказал ему. Смотрел в сторону и молчал, замерев на кровати, почти не двигался, дышал поверхностно, и Гоголь, видевший слишком много подобного за всю жизнь, но никогда не видевший у него, мгновенно уловил, в чём здесь дело, очень быстро понял совершенно очевидное, пульсирующее: нужно было прекращать, да и начинать не стоило, если на то пошло, потому что с тем, как затянулся последний узел на шёлковой ленте, Сигму выбросило напрочь, и по взгляду этому, по плотно сжатым губам Гоголь понял безо всяких слов, в чём тут дело. А Сигма… Он ведь не то чтобы отказался. Вовсе не хотел отказывать, это Коля тоже понял почти сразу. Но как-то вышло так, что с тем, как лента затянулась на тонких запястьях, реальность перемкнуло, и вот он уже не с ним вместе, а где-то ещё, далеко, отброшен в прошлое, и прошлое — не самое хорошее, и в нём он готов к чему угодно: ударам, оскорблениям или насилию. Но всё равно согласился, потому что доверял ему, и был уверен, что Гоголь не причинит боли. Это доверие он проёбывать не собирался. Гоголь потратил не больше полуминуты на то, чтобы обвязать его руки шёлковой лентой. Секунду после того, как понял, в чём дело — на то, чтобы разрезать её к чертям, забирая тонкие пальцы в свои, и много-много времени на то, чтобы загладить вину, покрывая бледные запястья поцелуями в попытке извиниться, хотя Сигма совсем не злился и конечно, простил его в ту же секунду, просто… Просто Гоголь злился на себя сам. Уже потом, когда у Сигмы появилось чуть больше работы, а у Коли — свободное время, он потратил час на то, чтобы доебаться до Фёдора, и без него уставшего и заёбанного, где конкретно нашёлся Сигма, и ещё несколько суток рыскал голодным хищником по пустыне в попытке выйти на нужную группировку, промышляющую торговлей людьми. Нашёл. И целые сутки после — на то, чтобы приучить их к боли, чтобы и они задерживали дыхание, пытаясь свыкнуться с ударами и пытками, чтобы ждали новых от одного только его взгляда и ни над чем не имели контроля. Это были хорошие сутки, но ещё лучше было отмыться от крови и вернуться к нему, скрываясь в его тёплых объятиях от внешнего мира. Иногда тьма проступала без его ведома, приобретала совсем отчётливые очертания. Хотя Сигма так легко контролировал её в реальности, её и улыбку, жесты, идеально отточенную вежливость, тон голоса и манеру держаться, он легко брал под контроль своё тело, голос и поведение, что угодно, если на то пошло. Только во сне не мог, и у Гоголя сжималось сердце, когда он, запаздывая, появлялся в их комнате и обнаруживал его уже спящего. Потому что во сне Сигма дышал беспокойно, потому что прижимал колени к груди, сводил узкие плечи и закрывался от мира, напряжённо сводил брови — полная противоположность спокойной, уверенной вежливости, которую он транслировал днём. Полная противоположность тому, как спал сам Гоголь, занимая собственными конечностями всё пространство. И — чёрт, он бы всё отдал, чтобы хоть как-то помочь ему скрыться от давящей реальности. И действительно, впервые, может, в жизни, хотел помочь. И помогал. Потому что мир этот неприглядный мерзкий действительно давил немного меньше, когда Коля бесшумно обходил кровать, раздевался и укладывался рядом, привлекал к себе податливое ото сна тело и забирал в осторожные объятия. У него получалось, и дыхание парня выравнивалось, Сигма во сне накрывал ладошкой обнимающую его руку, и, кажется, засыпал глубже. Порой разворачивался и укладывал голову ему на плечо, и тогда тоже становилось легче: Гоголь чувствовал это на каком-то интуитивном уровне, хотя никогда прежде не сказал бы, что способен понимать людей. Но его… Его понимать хотелось. И не только понимать — его хотелось защищать, и с ним хотелось быть. Хотя поначалу это было сложно: перебороть собственное отторжение. Смириться с тем, что Сигма — своеобразный якорь, тот самый шаг, который отделяет его от абсолютной свободы. Принять это, так же как Сигма с первой встречи принимал его. И, хоть он и говорил, что ему не нужна защита… Что ж, у них были разные мнения на этот счёт. Коля Гоголь был уверен в своём, и оно состояло в том, что Сигма, конечно, вдоволь насмотрелся мира, пережил достаточно для того, чтобы стать сильнее, и мрака у него было достаточно. Только это вовсе не значило, что стоило его приумножать. И когда Сигма приходит из игровых залов совсем без лица, и, хоть ничего не говорит ему, но видно, что расстроен дико, Коле хватает получаса, чтобы вызнать у персонала подробности: какой-то не слишком трезвый клиент, решивший нахамить дилеру… Гоголь точно знает, что сказал бы об этом парень: не стоит внимания, вовсе не важно, ничего страшного. Сигма скажет что-то подобное при любом раскладе, и Гоголь ничуть ему не поверит. И ему вовсе не сложно оказаться в номере хамоватого пьянчуги, и ничего не стоит добиться того, чтобы тот протрезвел удивительно быстро, а чуть позже, но всё в тот же вечер при всех просил прощения у изумлённого парня. И ничего не стоит сделать так, чтобы уёбок больше не появлялся в казино. И… Честно говоря — вообще нигде не появлялся больше. Фёдор закатывает глаза на подобное, называет это ребячеством, но в целом никак не комментирует. А Коле не стыдно ни перед ним, ни перед Сигмой, который, кажется, всё же догадывается о чём-то подобном, замечая брызги крови на его плаще, на его лице. Он ничего не говорит, когда садится к нему на колени, когда глядит внимательно своим невозможным взглядом в его глаза, и всматривается, и ищет… Гоголь знает, что: человечность. Они оба знают, что ничего подобного там нет. Мир лишил его подобного слишком давно: чувства устойчивости, сожаления, сострадания. Этого нет у него, как бы ни хотелось найти что-то подобное в собственной тьме, у него этого нет. Что-то похожее отдалённо — крохотный огонёк тепла под сердцем — только для него. Никто в мире больше его не заслуживает. И у Гоголя сердце на части рвётся, потому что Сигма опускает ладонь на его щёку, потому что целует медленно, и принимает его и таким: покорёженным, потерянным в пространстве, с колеблющимся мнением о добре и зле, Сигма просто принимает его. Его полностью, хотя в голове у него, как и у самого Гоголя: «Ну зачем же ты?..» А потом целует снова. Не заставляет отвечать. Раз за разом всё ему прощает. Иногда дни идут плохо — сгущаются краски, а реальность расслаивается и давит на разных уровнях. У Сигмы нет настроения — и тогда он стоит у панорамного окна, глядит наружу — вниз, в ночь, хотя огни города конечно не видны с такой высоты. С высоты небесного казино ничего не видно — только неизбежность падения проглядывается абсолютно отчётливо. Сигма глядит вниз, и в светлых глазах, в обычное время отдающих цветами закатного неба, клубится мрак — совсем не ночной. — Если я оступлюсь, — произносит он, медленно оборачиваясь. — Ты поймаешь? Секунду смотрят друг на друга — и, кажется, мрак у них один на двоих. У них всё одно на двоих. Гоголь делает шаг навстречу. — Я — обязательно.