разреши себе любить

Эх, Ванька. А что, Ванька? Он любил его больше жизни. Больше мирного и чистого неба над головой. Больше, чем кого-либо раньше. Больше, чем любил себя. И как он умудрился так влюбиться: совсем по-детски, отдав себя этому чувству полностью. Он как мальчишка, всё время кружил вокруг этого высокого мужчины, рядом он выглядел точно как девочка, смотревшая на старшеклассников с открытым ртом. Ваня стал этаким «хвостом», таскавшись за кудрявым повсюду, куда бы тот ни пошёл. Тихон. А что, Тихон? Он просто был таким, каким был. Открытый ко всем, общительным и светлым. Такой человек просто не мог не привлечь внимание окружающих. Улыбка сама появлялась на лицах людей, когда они замечали Жизневского, такой уж вот он человек. Может его ошибка была в том, что он уделил Янковскому чуть больше внимания, чем было нужно. Не рассчитал, бывает. Только теперь все мысли были у Вани заняты Тихоном. С утра, как только глаза Янковского открывались, он тут же хватал свой телефон с тумбочки и листал новые уведомления, накопившиеся за время сна. Среди всех сообщений и звонков он искал новости лишь от одного контакта — «Жизневский». Если находил, то отличное настроение на весь день было обеспечено, а если новостей от него не было, то весь день превращался в ожидание этих сообщений, а то и навязчивыми мыслями написать первым. Нужно вот ему было знать, что он не забыт. Что его помнят, а, если быть точнее, «помнит». Тихон же относился к этому намного проще. Он бы ни за что первым делом после сна не стал дёргаться к телефону и что-то там отслеживать. Он наоборот старался как можно больше времени не обращать на свой телефон внимания, выполняя свои утренние задачи: принять душ и позавтракать, как минимум. Вот такой вот он, этот Жизневский. Ни к кому не привязывался, ничего ни от кого не ждал, так было намного проще, намного свободней и легче. Можно ли это назвать эгоистичным? Возможно. Только его это мало волнует. Лёгкий он человек, но к таким люди и тянутся. — Вань, ну ты прям вымахал за пару недель, — говорит Тихон при встрече. Они не виделись около двух недель, и это достаточно сильно било по Янковскому, как тупым предметом по голове. — Шутки про рост. Снова. Может придумаешь что-нибудь новенькое? — язвительно ответил Янковский, с обидой на то, что Тихон не соизволил за время отсутствия написать хотя бы простое «привет». — Эх, Ванька-Ванька, — Тихон улыбается, а такое Янковского никогда не оставляло равнодушным. Ваня сразу же забывал обо всём на свете, лишь бы только Жизневский не переставал улыбаться. Честно говоря, всё было так до определённого времени, пока Тихон не начал ощущать, что как-то иначе начал воспринимать этого маленького парнишку, такого растрепанного и красивого, тут уж будем честны друг с другом. Однажды перед сном он задумался над тем, что же он чувствует, как к кому относится и с кем бы не хотел никогда расставаться. Какими-то кривыми маршрутами в своей голове он пришёл к одной мысли: Ваня, вот кто сейчас ему важен больше всего. И теперь он спрашивает себя, что же ему раньше мешало разрешить себе чувствовать, по-настоящему. Скорей всего прошлые отношения так на него повлияли, что лучше относиться ко всем одинаково, не выделяя. По крайней мере он именно так себя оправдывает, даже легче становится, что ли. Но теперь эти нахлынувшие чувства стали пугать Тихона, ведь он не знал или боялся узнать, как к нему относится сам Ваня. Для него точно будет большим открытием, что Янковский давно уже не ровно к нему дышит. И вот они снова вместе, на каком-то интервью, где их собрали. Вопросы будут задавать по отдельности, но почему-то их позвали в одно время. Ах, да — фотосессия. — Тихон, ты чего сегодня такой? — Ваня подходит к мужчине и обхватывает его за руку, прижимаясь к Тихону всем телом. Вроде, как обычно. Только вот воспринимается это теперь иначе. — Вань, давай потом, мне нужно подготовиться и всё такое… — Что «и всё такое»? — Янковский улыбается, не понимая ещё, что здесь происходит и почему вдруг Жизневскому понадобилось уединение. — Ну и всё такое, я же сказал, — Тихон чуть отдёргивает свою руку, вырываясь из объятий и, кивнув головой, уходит, оставляя непонимающего Ваню одного. Янковский каким-то образом попытался оправдать поведение друга… (друга?) в своей голове, понадеявшись, что когда пройдёт интервью, они затусят вдвоём, как было раньше. Ему этого очень не хватало. Но за весь день Тихон будто избегал его, стараясь не встречаться взглядом, да и на слова был скуп. А Ваня такой человек, знаете ли, сразу же начал думать, что же он мог такого натворить, где он поступил не так, можно ли это исправить, а главное: как? Если смотреть интервью, то можно заметить, что настроение Янковского непривычно подавленное: на интервьюера почти не смотрит, ответы на вопросы просто «выйди вон!». Не умеет он скрывать свои эмоции и переживания, в отличие от Жизневского. Тихон как обычно улыбчивый, лёгкий и идущий на контакт. Ване стоило был у него поучиться. Через несколько дней Ваня пишет Тихону: «что происходит? у тебя что-то случилось? расскажи мне». Но ответа не последовало ни через час, ни через день, ни через неделю. Тихон был полностью погружён в себя, он дал себе время на размышления, совсем не думая о том, в каких душевных муках находится его друг. Если бы он об этом знал, то захотел бы ударить себя чем-нибудь тяжёлым, да посильней, а потом тысячу раз извиниться и зашить все раны, оставленные им же на сердце Янковского. Ну что он как малый ребёнок, в самом деле? «Ты же мужчина, так оставайся им до конца, напиши уже Ване всё, о чём думаешь. Освободись и просто будь что будет» — говорил он себе, смотря в зеркало с серьезным выражением лица, а потом смеялся, удивляясь своей глупости и наивности. Звонок в дверь, вот чего Жизневский точно не ожидал услышать. Кого там ещё могло притащить? Кто бы там ни был, ему лучше уйти, чтобы не познать ту ярость, что сейчас вдруг начала выходить наружу. — Янковский? — открыв входную дверь, он увидел Ваню, одетым, как всегда, невероятно умело. Ваня прошёл в квартиру, закрыл за собой дверь. Они сначала оба молчали, буквально несколько секунд, которые казались обоим вечностью. Оба подбирали нужные слова. — Слушай, я просто… — вдруг начал Тихон. — Я тебе сделал что-то плохое? — Что? — Я невнятно говорю? Хорошо, давай ещё раз, — сегодня Ваня настроен достаточно серьезно, но его можно понять — накипело, — я сделал тебе что-то плохое, что ты имеешь право так со мной поступать? Типа, блять… — он делает шаг в сторону, смотрит какую-то долю секунды в окно, а потом снова в глаза Тихону, так пронзительно, что Жизневскому становится стыдно, вот бы сквозь землю провалиться. — Нет, ты ничего такого не сделал, — отвечает Тихон, спотыкаясь на каждом слове, словно Горошко, выходя из комнаты. — Так какого, прошу прощения, хрена ты так себя ведёшь? Почему я чувствую себя таким, блять, виноватым? Это грызёт меня изнутри! Тихон молчит, смотрит и молчит. Да, он понимает, что Янковский в ярости, видит его, то ли кричащего, то ли просто чуть более возбуждённого, чем обычно, но в голове у него лишь одна мысль: «я люблю его. я так сильно люблю этого парня. господь свидетель». — И сказать тебе нечего, отлично! — Ваня будто сдаётся, какой в этом смысл и на что он, в принципе, надеялся? — короче, если ты не хочешь дальше общаться, так бы и сказал, я бы тебя, наверное, понял. Ты просто ведёшь себя как мудак. Я ненавижу тебя за это, — слёзы на его глаза наворачиваются со скоростью света, а Тихон смотрит и всё также молчит, но сердце его кричит, кричит от большой любви. И ему так больно видеть Ваню в таком состоянии, но он сам виноват в этом: от начала, до конца, — но знаешь, кого я ещё больше ненавижу? Себя. Себя, за то, что привязался к тебе, за то, что верил в нашу дружбу и за то, что влюбился…влюбился как последний дурак. — Что ты сказал? — лицо Жизневского никогда так ярко не показывало удивления, искреннего и нескрываемого. Оба молчат, и вот первая капля из глаз Вани скатывается по щеке. — Прости, — с громким выдохом произносит Янковский и, уже собравшись уйти, чтобы не расплакаться окончательно, крепкие мужские руки Тихона резко его разворачивают. Он помнит всё кадрами, будто снятыми на камеру: вот руки Тихона на его плечах, следом руки Тихона обхватывают его за лицо, убирая длинную чёлку в сторону и осознаёт он уже только то, как губы Жизневского накрывают Ванины поцелуем. Быстрым, мокрым, робким. — Прости, — выдаёт Жизневский, испуганно смотря Ване в глаза. Тихону страшно, очень страшно, как никогда раньше. — Не извиняйся. — Прости, что вёл себя как полный кретин. Прости, я просто идиот, дурак и трус. Я не знал, как быть рядом с тобой, потому что понял, насколько сильно ты мне дорог. Насколько сильно я хочу быть рядом с тобой. Насколько сильно я люблю тебя. Молчание. Снова молчание, но уже не такое неловкое, не такое пугающее. Ваня делает шаг навстречу, практически вплотную прижимаясь к Тихону. Его голова приподнята наверх, разница в росте приличная, что ещё больше привлекает обоих. Тихон тяжело дышит, сердце колотится, как бешеное, но небольшая улыбка Вани даёт ему какое-то спокойствие. — Поцелуй меня, — говорит Янковский, приподнимаясь на носочки, чтобы быть на одном уровне, — поцелуй меня снова, если ты хочешь. А что, Тихон? Тихон хочет. Он обхватывает Ваню за талию и приподнимает, губами впиваясь в его губы, такие манящие, сладкие, желанные. Он чувствует солёный привкус слёз на губах, это заставляет прижать Янковского к себе ещё сильнее. Тихон целует Ваню, да с такой любовью, как никогда раньше никого так не целовал. А что, Ваня? Ваня наконец-то счастлив, по-настоящему. Его целуют губы, о которых он давно мечтал. Тихон с самого начала был кем-то особенным для него, без каких-либо причин. Янковский обнимает Тихона за широкие и сильные плечи, впивается пальцами в кожу. Они стали всем друг для друга. Всегда вместе, всегда рядом. Всегда. Навсегда.