Волосы

У Сереженьки волосы длинные, рыжие, красивые. Они на солнце блестят, медным отливают и пахнут горьким летом. Сереженька волосы свои ненавидит, но до гробовой доски клянется не срезать, потому что Олегу нравится. Волчок пальцами в них зарывается, на себя ласково тянет, в макушку целует и косы плетет. Он с Разумовским словно с фарфоровым носится, а волос его касается так нежно, будто ему в руки дали подержать произведение искусства. Сереженька морщится, потому что патлы эти мерзкие в рот лезут, в нос, слив ими забивается, да и вообще, неудобно ведь, Олег! Разумовский их все срезать намеривается, но как только берет в руки затупленные, еще СССРовских времен ножницы, натыкается на печальный олегов взгляд. Матюкается, как последний сапожник, и откидывает орудие дьявола в разваливающийся комод, который, кажется, прирос к полу их квартиры. Сереженька губы дует, стыдливо скрывает свои слезы за рыжими прядями, главное, чтоб Олег не углядел его расстройство, а то еще переживать начнет. Что ж, армия так армия. Сережа терпеливый, он годик подождать может, да и больше может на самом деле, только не хочет. Сереженька ждет годик, два, три, пять, а Олежа все не возвращается. Звонит редко, только по праздникам, и Разумовский как-то вякает, что у него каждый день праздник. Волков тогда смеялся долго. А потом звонки прекращаются. Но письма они все еще пишут друг другу. Сереже как извещение приходит, он сразу на почту несется, потому что Олег ждать не может. Разрыв от письма к письму в несколько месяцев, а потом еще дольше. Письма последние два месяца не приходят. Сереженька на почту бежит сломя голову, запинается о бугры неровно положенной плитки, наконец дождался. Олег написал! Сереженька на конверте читает, едва чужой почерк разбирая: г. Санкт-Петербург, Сергею Разумовскому. И-з-в-е-щ-е-н-и-е. «Ваш муж/сын/брат/другое звание Волков Олег уроженец города Санкт-Петербурга...» Сереженька документ полностью не смотрит, он спускается в самый низ листа, впиваясь в вязь жирных кривых букв: убит. Сереженька до последнего поверить не может, мнет в ладонях эту бумажку чертову, всех вокруг взглядом таким окидывает, словно они виновны во всем. Сереженька звонит Олегу по дороге до дома, думает, нет, не так, знает, что вот, сейчас, еще мгновение и он ответит, возьмет трубку и все будет по старому. Разумовский ему расскажет об этом чертовом письмеце, а тот посмеется, да и буркнет, что в части что-то напутали. Только вот протяжные глухие гудки раздаются раз за разом, и никакой Олег не берет трубку. Сереженька дома по стенке сползает, на пол оседая. Разворачивает аккуратно эту чертову похоронку, пальцами заломы разглаживает, и пряди налипшие все с лица мокрого от слез убрать пытается. Не выходит. Сереженька из чертового комода, который совок пережил, и его самого, Сережу, переживет еще, вот увидите, ножницы достает. Те самые. Они поскрипывают, когда ими режешь, а болтик и вовсе ржавчиной покрылся. Они мерзко-холодные и в руках неприятной тяжестью ощущаются. Сереженька стоит напротив зеркала, разглядывая свое измученное от бессонных ночей заплаканное лицо, скривившееся в злобном оскале, и одним махом дрожащей рукой срезает блядские рыжие патлы. Сереженька кричит во всю глотку, завывает, будто волк в самые темные ночи, и в руках обрубки своих волос сжимает. Раковина вся в медной рыжине, а в зеркале его собственное отражение. У Сереженьки волосы почти под корень теперь отрезаны. Криво, косо, некрасиво и дико. Сереженька теперь один во всем мире остался. Он, похоронка и полная волос металлическая раковина.