Под и над

Баки узнаёт об обрушении целого квартала, как повелось, не из новостей: по информационному каналу Мстителей ПЯТНИЦА передаёт сухие факты об очередной атаке иномирных существ и огромных повреждениях в инфраструктуре впоследствии использования ими незнакомого оружия. Что Юные Мстители разобрались с опасностью, но ущерб уже был нанесён. Что немало людей оказалось под завалами. И — что Гельмута в последний раз засекли аккурат в зоне обрушения. Это — причина, по которой он бросает все дела, ставит комм на дозвон и заскакивает на шестьсот пятидесятый Кавасаки, выжимая неприличную даже для него скорость, игнорируя всякие правила движения. Баки почти на другой части города, но способов добраться быстрее нет, и он стискивает зубы и заставляет себя дышать ровно, когда Земо принимает звонок. — Динамик разбился, — первым делом констатировал он совершенно спокойно, словно бы всё было в полном порядке, — поэтому, к сожалению, я не могу поддерживать беседу с тобой на должном уровне, Джеймс. В любом случае, здравствуй. Он помедлил перед тем, как продолжить: — Меня занесло довольно глубоко, поэтому, к сожалению, едва ли я выберусь отсюда в ближайшее время. Пока что воздуха хватает, но я не уверен, насколько надолго. Вокруг свистел ветер и шумели машины, но для Баки не существовало внешнего мира: он слушал Гельмута, стискивая зубы от осознания, что не сумеет ответить ему и что не может добраться быстрее. Юные Мстители должны были сейчас разбирать завалы, но если обвалился целый квартал, то они могли попросту не успеть найти Земо до того, как тот задохнётся. Гельмут в его наушнике ненадолго замолчал, словно бы впервые за свою жизнь не найдя слов. Несмотря на это, Баки даже теперь мог слышать тихие вдохи и выдохи с его стороны. — У меня очень плохие отношения с завалами, — тише признал Гельмут, — я не совсем в порядке, Джеймс. Баки знал об этом: он изучил историю смерти всех остальных членов рода Земо тогда, когда осознал, что его отношение к Гельмуту на деле опирается далеко не на ненависть. Прискорбно, но он не знал об этом тогда, в бункере, когда Земо мстил его руками Мстителям за соковийскую трагедию. Прискорбно, что тогда он действительно считал, что Земо — просто глупый злодей, не имеющий веских причин так поступать. Считал, что «я потерял всё» — просто красивые слова. Позднее он был вынужден заново осознать, насколько реальность сера. Насколько герои и злодеи неоднозначны. Что Земо может действительно помочь им теперь — тогда, когда противники были принципиально отвратительны им обоим. — Я не могу пошевелиться, даже если бы очень захотел, — прошептала смерть голосом Гельмута, — мне придавило ногу и предплечье. Не до предела, но, боюсь, если попытаюсь сдвинуться, то всё станет ещё хуже. И, явно сглотнув, дополнил: — Не думаю, что воздуха хватит больше, чем на час, — и, непонятно почему, добавил:  — Я сожалею. Совместная работа прошла гораздо лучше, чем Баки мог вообразить даже в теории. Земо, так или иначе, очень помог ему в поиске сыворотки и ликвидации Разрушителей флагов, вместе с этим следуя своим убойным принципам. И, пусть иногда он был совершенно невыносим, и Баки абсолютно не понимал, почему он так бурно реагирует на него, нельзя было отрицать, что Гельмута можно было назвать способным искупить вину злодеем. Поэтому он отказался передавать его как Ваканде, так и в Рафт: в конце концов, Баки верил в то, что соблюдение его собственных принципов делает всё априори правильным. — Будет что-то невероятно ироничное в том, чтобы умереть здесь и сейчас, — тихо пробормотал Гельмут под нос одновременно для Баки и самому себе. То, как они решили попытаться сойтись, было отдельной историей. Она началась с того, что Гельмут, наверняка взломав алгоритмы Гриндра, как предпочитал считать сам Баки, заматчился с Джеймсом. И они на самом деле сходили на кофе. И это было не так плохо, как могло бы при их обстоятельствах. На какое-то время Гельмут замолчал, словно бы не находя слов для разговора. Нервничая, Баки несколько раз переспросил у ПЯТНИЦы, но ответ оставался тем же: «Да, динамик мистера Земо повреждён, нет, микрофон всё ещё работает, да, его комм работает, но частично явно раздавлен». Возможности гнать быстрее не было, и Баки невыносимо хотелось рычать от нахлынувшего бессилия — он делал то, что мог, но этого не было достаточно, этого не могло быть достаточно. Да, герои знали, что Гельмут под завалами, но там же и множество других людей — обвалилось немало зданий, и потребуется слишком много времени, чтобы достать всех. Да, те, кто может, тоже направились к периметру обрушения, дабы помочь, но им, как и самому Баки, требовалось время, чтобы пересечь Нью-Йорк. — Знаешь, Джеймс, — пробормотал Гельмут, и его голос отчего-то стал более хриплым и тихим, — наверное, мы ещё не на той стадии отношений, где рассказывают о личном. Они перевели общение в сторону романтических отношений не так давно. Несмотря на очевидную взаимную заинтересованность, оставался ментальный блок — последствие их общего прошлого, последствие их общей на двоих паранойи. Первый поцелуй потребовал гораздо больше времени, чем можно было предположить даже в теории. Хотя, несмотря на то, что официально они начали встречаться едва ли пару недель назад, едва ли их можно было назвать далёкими друг для друга людьми. Так или иначе, но невозможно было разом обнулить всё совместно пережитое и прочувствованное лишь ради формальности. — Впрочем, я бы хотел рассказать тебе, — невозмутимо продолжил Земо, — о том, что смерть семьи, как единственной хорошей составляющей моей жизни, привела к тому, что я не мог найти ни единой причины продолжить влачить своё существование. Но одна всё же нашлась: Хайке как-то давно попросила меня не уходить, не закончив всех своих дел. А я мечтал о мести столь сильно, что это на какое-то время заменило для меня смысл жизни. Нью-Йорк вокруг жил своей жизнью, несмотря на катастрофу — так или иначе, но со временем всем пришлось привыкнуть к преследующей опасности жизни на площадке для сражений злодеев и героев. Баки в нём был чёрной стрелой, проносящейся мимо с нелегальной скоростью, выжимающей максимум лишь ради надежды успеть. — Несмотря на это, вылезая на поверхность после изучения информации, осознавая себя впервые за долгие сутки, я не мог отделаться от мысли о том, что есть более простой вариант, — спокойно добавил Гельмут. Он до сих пор умудрялся сохранять спокойствие, пусть Баки и казалось время от времени, что его голос подрагивает. — Мой пистолет всегда был со мной. Я всегда мог закончить всё это. Остановить выедающую мой мозг боль. Но это значило осквернить память о Хайке, и этого я позволить себе не мог. Гельмут не был простым партнёром: одновременно травмированный и искушённый, он был неспособен держаться в рамках оговорённого и следовать задумке. Его кинк и триггер могли всплыть с равной вероятностью, и в некоторые моменты они были пугающе неотличимы. И он был до отвратного закрыт перед другими, намертво застряв в своей раковине молчания и иронии, неспособный раскрыться. Джеймсу болезненно не хотелось, чтобы это случилось сейчас, когда Гельмут был вынужден проживать, наверное, худший опыт в его и без того дерьмовой жизни. Земо заговорил вновь, но его голос казался сбитым. — Я теперь думаю, похоже ли это на то, что испытывал сын, пока умирал. Мой отец, Генрих, он пытался спасти его, поэтому Карл не умер мгновенно, получив лишь несколько переломов. Но это значило, что он погиб в мучениях от нехватки воздуха, пока я искал его. Его лицо было синим, и он был единственным из них, чью голову не проломило. Эта пауза была длиннее всех прочих, словно бы время там, под завалами, замедлилось: дыхание Гельмута сбилось, и, несмотря на удачные в какие-то мгновения попытки его выровнять, он хватал воздух почти торопливыми вдохами, которые отдавались шумом в динамик Джеймса. Казалось, что Земо был на грани панической атаки. — Я вожделею о мире, где мне было дозволено погибнуть вместе с ними, — прошептал Гельмут потерянно, и его голос дрогнул. Это стало последней крупицей. Сломанный звук, изданный Земо, чем-то напоминающий хныканье, никак не ассоциировался с тем, кем он был всегда. — Это единственное, о чём я молил столь яростно, — продолжил он, и его голос дрожал. — Я никогда не желал принимать решение умереть. Я никогда не желал справиться с травмой смерти семьи. Я просто… — он сбился, — просто… Блять, почему я не умер. Его голос стал тише и ниже ещё на несколько тонов, почти полностью сливаясь в шум. — Мне просто нужно было остаться под завалами. Но всё будет хорошо, если я останусь под ними теперь. Всё в порядке. Я смогу увидеть их вновь. Мне стоит быть благодарным за это. Мне стоит быть благодарным за то, что я всё ещё могу умереть. По ощущениям Баки истирает собственную эмаль в пыль, так сильно он стискивает зубы. Он не может сказать: «Ты ошибаешься». Он не может сказать: «Ты можешь двигаться вперёд». Он не может сказать: «В жизни есть кое-что лучше смерти». Гельмут лежит где-то там, под тоннами крошева, в темноте, придавленный куском здания, беспомощный и потерянный, готовый молить о смерти. — Будет лучше, если я не выйду отсюда, — отмечает Земо словно бы логично. — Скорее всего, воздуха не хватит на то, чтобы пережить. Кажется, он заканчивается уже сейчас. Но это хорошо, в действительности. Промедлив, он уверенно заявляет: — Мир станет лучше без меня, Джеймс. Их первый поцелуй, в конце концов, становится чем-то едва не эпохальным, как символ сближения, как способ продемонстрировать то, что застряло где-то внутри. Баки был предельно осторожен, углубляя его, адски опасаясь сделать что-то не так, но Гельмут ответил намного смелее, и в итоге сам начал вести. В их отношениях не было гипертактильности или особого огня, но мысли о Земо делали всё лучше. Пусть тот местами был совершенно невыносим, его присутствие оживляло всё, и, в конце концов, Джеймс, наблюдая за ним в любой обстановке, ощущал странное тепло, прогревающее его грудную клетку. Сейчас внутри него зиждилась лишь пустота — Земо безо всякого предупреждения замолкает в пять минут третьего. Спустя ещё десять минут Баки оказывается рядом с последней засечённой точкой его положения. Юные Мстители, тихо переругиваясь меж друг другом, знающе поднимают кусок за куском, избегая лишних обрушений и сдвигов. Последнюю плиту Баки поднимает сам. Он скупыми, но чёткими движениями откапывает тело Земо из обломков, после чего берёт на руки и прижимает к себе, с облегчением отмечая, что Гельмут лишь без сознания. Что ничего непоправимого не случилось. Что он ещё может что-то исправить. Гельмут просыпается со стоном спустя ещё десяток минут, в мгновение, когда Баки ставит ему шину на сломанную ногу, и тихо шипит сквозь зубы. О случившемся у него срыве говорят лишь слегка покрасневшие глаза. Он силой закрывается вновь, но больше не кажется столь несломимым и стойким. — Кажется, я вижу солнце, — бормочет он настолько тихо, что без суперсолдатского слуха и не расслышишь. — Где? — с удивлением уточняет Баки, обернувшись назад, чтобы увидеть затянутое тучами небо. Гельмут смеётся.