не твоя вина.

Из комнаты слышатся сдавленные всхлипы и тихий шепот. Игорь, подходя к большой стеклянной двери, сразу же напрягается, и, ни секунды не медля, открывает ее. Он видит зажатого, мечущегося и рыдающего Разумовского, ходящего по всей комнате и то и дело врезающегося в стены, шепчущего «уйди, уйди, уйди», а затем замечает, что Сережа сильно бьет себя по ребрам и бедрам, чтобы начать ходить по кругу снова и снова, и тут Гром сразу понимает, что Птица здесь. «Думай, думай, думай», — на автомате проносится в голове Игоря. Отточенного варианта действий не было, ведь Птица не появлялась уже очень давно, а терапия, походы к психиатрам и куча медикаментов помогали Сереже. Когда Гром видит, как Разумовский медленно сползает по стене, практически крича «уйди!», резкими движениями закрывая, загораживая свое бледное и отекшее лицо, рыдая еще сильнее, Игорь понимает, что думать совершенно некогда. Он медленно, чтобы не спугнуть, подходит к Сереже. Тот, кажется, и не слышит его шагов, все так же что-то совершенно неразборчиво бормоча и сотрясаясь от рыданий. Игорь не выдерживает. Он опускается на корточки в метре от Разумовского, и тихо, но настойчиво зовет его. Зовет до тех пор, пока Сережа не убирает свои худые руки от лица и не смотрит на него. Грому больно смотреть на него – взгляд убитый, беспомощный, белые щеки кажутся еще более впалыми, глаза красные, опухшие, а рыжие, запутавшиеся волосы влажными прядями падают на лоб, чуть загораживая лицо. Игорь старается не думать о синяках, которые появятся на животе и ногах Разумовского. Ему нужно сосредоточится на одном – как сейчас помочь Сереже. В эту секунду. И это так сложно. Гром собирает в себе остатки смелости и решимости, чтобы наконец заговорить: — Сереж, Сережа, ты меня слышишь? Он дожидается кивка, чтобы заговорить снова. Важно понимать, что тебя слушают. Что ты не зря это все говоришь. — Сережа, пожалуйста, — Игорь медленно и бережно берет Разумовского за руку, — послушай меня. Слушай мой голос, прошу, — Гром запинается, видя, что Сережа как будто хочет что-то сказать. Не дождавшись слов, но будто прочитав его мысли, Игорь продолжает. — Ты не виноват, ладно? И ты никогда не мог заслужить этого. Ни-ко-гда, — по слогам произносит он. Игорь видит, что дыхание Разумовского стало чуть медленнее, а глаза перестали шарить по комнате, остановившись на одной точке – он осмотрел их переплетенные пальцы. — Он все еще здесь? — Нет, — шепотом, на грани слышимости бормочет Сережа. Но даже так слышно, что голос надорван, чуть хрипит. — Хорошо. Ты большой молодец, ты знаешь? — Гром чувствует, как Разумовский чуть дергается, пододвигаясь ближе к нему; Игорь все понимает и осторожно прижимает к себе хрупкое тело, чтобы – не дай бог – не надавить на свежие синяки, не сделать больно. Сережа утыкается в шею Грома, и тот ощущает влагу чужих глаз и щек. Они сидят так несколько минут, пока Разумовский не рушит тишину: — Я ничтожество, да? Игорь даже вздрагивает от этой фразы. Он не сразу отвечает, будто подбирая нужные слова. — Сереж, ты – свет моей жизни. Ты – лучшее, что мне встречалось на моем пути. Ты – смысл приходить сюда. Ты прекрасен. Ты прекрасен во всем. Я люблю тебя всего. С кончиков волос до кончиков пальцев. И ты не ничтожество. Ты – сильнейший человек из всех, что я встречал. Ты замечательный, правда, Сереж. И ты не виноват – и никогда и не был виноват – что тебе плохо. Ты не можешь управлять всем, и это нормально. Ты – живой человек, Сереж, да, у тебя есть свои трудности, которые мы медленно преодолеваем. И это не делает тебя ничтожеством. Я все равно буду любить тебя, — на последней фразе Гром запинается; он вообще не мастер говорить такие огромные речи. Он видел, как Сережа перестал смотреть на их руки и уставился на него, внимательно улавливая каждое слово, каждую букву. Взгляд стал чуть более осмысленным. Игорь, даже не ожидая ответа, предлагает Разумовскому встать, на что тот кивает. Гром пытается помочь встать Сереже, который еле шевелится, и случайно дотрагивается до его ребер, и, услышав его тихий, хриплый стон от боли, еле сдерживает желание врезать себе за неосторожность с таким хрупким и разбитым парнем. — Прости, — шепчет Игорь, поддерживая шатающегося Разумовского. Они доходят до кровати в спальне, куда Гром укладывает Сережу, поправляя подушку под его головой. Тот почти не шевелится, а Игорь молча садится рядом, давая парню прийти в себя. Проходит около получаса, когда Гром дотрагивается до плеча Разумовского и тихо говорит: — Сереж, мне показалось, что ты сильно ударил себя недавно. Ты сможешь обработать все сам? Мне помочь тебе? — Нет, нет... не надо. Я и так много тебе должен. Нет, даже возражать не пытайся, ладно? Игорь лишь молча кивает, решив, что возражать правда не будет. Незачем портить их отношения. Пусть будет так, как сказал Разумовский. А Гром просто поможет, если будет нужно. — Прости. — Простить за что? — приподнимает бровь Игорь. — Ты нахмурился, а я решил, что я не так что-то сказал. — Нет, Сереж, все так. Просто если будет нужна помощь – ты меня зови, ладно? — Ладно, — Сережа прижимается к плечу Игоря. — Спасибо тебе. — Я люблю тебя, — шепчет Игорь, а Разумовский кивает и также шепотом отвечает «я тоже».