поутру

Так всегда бывает по утрам, думает Люмин. Открыв глаза, она замечает как первые лучи солнца целуют его лицо. И не может оторвать взгляда. Он кажется таким умиротворенным во сне, нисколечко не напоминая устрашающего Предвестника, которым является на самом деле. Она протягивает руку, невесомо скользя пальцами по гладкой щеке. С наступлением утра, когда мягкие и нежные струи света озаряют знакомые черты, он будто меняется: извечная напряженная ухмылка на губах, жажда битвы в льдистых глазах — все это исчезает. В такие моменты он выглядит донельзя юным, внушая мысль, что все идет своим путем; что они могут позволить себе просто закутаться в одеяла и спокойно, отрешенно лежать, наслаждаясь компанией друг друга. Поначалу она редко оставалась у него на ночь. Ее и ранее это не особо волновало, а в последнее время — тем подавно. Как только они заканчивали, Люмин наскоро одевалась, после чего он провожал ее, обещая составить компанию за обедом на текущей неделе. Конечно, у них не получалось делить трапезу. Он по обыкновению был очень занят, а она… Боялась. Пока она предавалась размышлениям, его веки затрепетали и вскоре распахнулись, обнажая безбрежную голубизну глаз. Она замешкалась, не в силах отвести взгляд. Чайльд зевал так мягко, сонно и заразительно. Кажется, кое-кто еще не до конца проснулся. — Доброе утро, — улыбается он, и, сглотнув, Люмин кивает в знак приветствия, ведь собственный голос так и застрял где-то в горле. Его глаза напоминают ей океан, окутанный негой теплого летнего дня. — Хочешь блинчиков? — интересуется он, поднимаясь с кровати. Его рука тянется к девичьему лицу, и этот жест кажется столь же естественным, как дыхание. Люмин выдыхает медленно и томно, когда подушечка большого пальца невесомо скользит по ее щеке. — Но не обещаю, что они получатся идеальными. У нас закончился сахар. Она моргнула. — А как же закатники? Сказав это, Люмин сразу жалеет о том, что вообще открыла рот — настолько ломким вышел ее голос. Чайльд приподнял бровь. — Не обещаю божественного вкуса, но попробовать можно. Он наверняка заметил ее сбившееся дыхание. Порой Люмин пугает постоянная бдительность с его стороны. Эти мысли вынуждают задуматься, как много всего он способен увидеть; сколько информации проходит через его пытливый взор, и сколько воспоминаний скрывается за беспечным и таким легкомысленным фасадом. — Ты правда думаешь, что это нормально? Вопрос слетает с уст прежде чем она успевает всерьез обдумать сказанное. Наклонив голову, Чайльд посылает ей озадаченный взгляд, и Люмин чувствует себя обязанной объясниться. — Ну, ты и я. Наше притворство. Они делают вид, что все в порядке. Играют в друзей, хотя оба понимают, что это не так. Поначалу это было не очень-то важно; он был не более, чем телом, согревающим ее постель одинокими вечерами. Пока в какой-то момент она не словила себя на мысли, что словно бы начала привязываться к нему. Но Путешественнице опасно иметь подобную связь с кем-либо из Тейвата. Его брови нахмурились, а лазуриты глаз потускнели — океан окрасился в серый из-за грозовых туч, устлавших небеса. — Кто сказал, что это притворство? Она прикусила губу, заставляя себя отвести взгляд. От его серьезного тона нечто в ее груди сжималось - слишком тесно и болезненно. — Мы не друзья, Чайльд. Мы — враги. В лучшем случае, соперники. Мы не сможем поддерживать эту игру вечно. Только не так. Даже если очень хочется. В течение некоторого времени он остается безмолвен. Она практически чувствует направление чужих дум — ладонь, лежащая на ее щеке, скользит вниз по руке до самой кисти. Он непринужденно переплетает их пальцы. Люмин не вмешивается. — Тебе не кажется, что ты загадываешь слишком наперед? Она хмурится, золото глаз сужается в щелки. — Я просто стараюсь быть реалисткой. — Слишком уж стараешься, — усмехается он, — любовь не обязательно должна идти вровень с долгом. Мы ведь должны думать и о себе тоже, верно? — Но я серьезно, Чайльд, — вздыхает она, — возможно, это было бы… хорошо — остаться с тобой. Но чем больше я об этом думаю, тем менее вероятным мне кажется такой вариант. Его улыбка исчезает. — Потому что? Она не спешит отвечать, и он придвигается ближе, окружая теплом собственного тела. Она невольно вздрагивает. Он кажется горячим, буквально обжигающим, всколыхивая воспоминания минувшей ночи. Она будто воочию видит нависший над ней силуэт, глубокую лазурь глаз, его руки, губы. И этот голос… — Если ты снова заведешь песню о врагах, юная леди, то не хочу даже слышать об этом, — бормочет он. Янтарные глаза обдаются знакомым жаром. — Ты такой эгоист, — отвечает она, едва ли не плача. Вздохнув, Чайльд порывисто привлекает ее к себе, заключая в объятия. На миг Люмин показалось, что она вот-вот задохнется, и она молниеносно зарывается в мужскую грудь, опасаясь, что Предвестник может попросту исчезнуть в том случае, если она ненароком отпустит его. В нем было нечто преходящее*, потустороннее. На нем оставила свой поцелуй сама Бездна, чья сила не подчинялась даже ей, а потому страх неизвестности расцветал пышным цветом в груди. К настоящему моменту Путешественница уже пережила немало потерь — ее крылья, былое могущество и брат. Она совсем не хочет, чтобы к этому скорбному списку присоединился Чайльд. Однако такой вариант никогда не покидает орбиту ее сознания, ведь Люмин знает — многие явления имеют свой ограниченный срок. Давным-давно близнецы поклялись, что будут вместе всегда. Время меняет действительность. — А я думал, мы с тобой более чем способны управиться с нашими горе-друзьяшками. Разве не так? Но вместе с тем в сей конкретный миг Чайльд ощущается таким реальным. Ровное биение его сердца ласкает слух, позволяя расслабленно утопать в мужских объятиях. — Ты слишком оптимистичен, — бормочет Люмин, поворачиваясь к нему лицом. — Дело не только в этом, сам ведь знаешь. Чайльд смеется, позволяя своим рукам скользить вниз по гладкой спине; один из пальцев невесомо следует вдоль позвоночника. — Что ж, с остальными проблемами будем разбираться по мере их поступления. Нет нужды беспокоиться из-за них сейчас. Его рука останавливается аккурат на бедре, оставляя щекотный шлейф, и Люмин вздрагивает. Извиваясь в столь нечестной хватке, она наклоняет парня к себе, желая сойтись с ним в поцелуе, и он охотно следует ее воле. Губы Чайльда очень мягкие, и она стонет, закрыв глаза, чтобы сполна запечатлеть момент его прикосновения. — Ты не оставишь меня, — шепчет она, отстраняясь. Рыжая макушка по-прежнему зажата в ее ладонях. На миг он колеблется, а его взгляд мечется между янтарем ее глаз и устами. Затем, протяжно выдохнув, он расслабляется. Мужские губы изгибаются в хорошо знакомой улыбке. — Клянусь. И она верит.