Её последняя попытка

      Кагами развернулась и села в машину. Она не обернулась, и Маринетт могла бы подумать, что та злится, если бы поток мыслей не уносил её прочь от реальности с огромной скоростью. Она глупо хлопала глазами, когда машина тронулась, и потянулась рукой в попытке схватить что-то ускользающее.       «Знаешь, Маринетт, — Кагами сделала небольшую паузу прежде, чем высказать свою догадку, родившуюся у неё в голове за этот вечер. Вечер, в который Маринетт силой пыталась заставить её вновь влюбиться в Адриана, простить или что там у неё на уме, — все эти вещи, о которых ты говоришь: сбивающееся дыхание, заполошное биение сердца, покалывание в груди — я понимаю о чём это. Вернее, о ком. Это о тебе, это ты та, кто всегда заикается и краснеет рядом с Адрианом. Ты знаешь его расписание на три года вперед!.. И да, ты была права, когда говорила, что он идеален. Он идеален для тебя».       Слова Кагами всё ещё эхом отдавались в сознании Маринетт, их смысл никак не мог добраться до неё, когда голос сзади окликнул: — Оу, ты хранила его всё это время?       Привычный беспорядок в голове вдруг стал мешать. Маринетт четко осознала, что пора уже начать мыслить рационально, поэтому она схватила эту мысль и пыталась вытащить её наружу, осознавая и пропуская через себя случившееся до тех пор, пока голос Адриана повторно её не окликнул: — Маринетт?       Секунда ушла на то, чтобы вспомнить, чьё имя он только что произнес так мягко, а затем слова вылетали изо рта девушки раньше, чем она успевала их обдумать, как это всегда происходило рядом с ним: — Ага, ты помнишь эту сторону? Ээ... В смысле ты идешь в ту сторону? Ой, ты забыл это?.. Ты меня запутал. Тогда был плачь, эм, небо плакало, то есть был д... д-дождь, — первоначальная мысль ускользнула во время этого потрясающего монолога, и Маринетт решила закончить всё это, пока не стало слишком поздно. Она выдавила из себя улыбку от уха до уха и протянула парню злополучный зонт. — Вот, возвращаю.       Плавным движением руки Адриан заставил придержать его. — Нет, он понадобится тебе, чтобы дойти домой. О, или мы могли бы подвезти тебя, — Адриан посмотрел на машину, подъехавшую за ним, и Маринетт кивнула ему и собственным мыслям.       Она вдруг осознала всё то, через что они прошли за год. Всё, к чему она стремилась стояло перед ней, придерживая собственный зонтик в её руках. Адриан смотрел на Маринетт, и её голова внезапно потяжелела так, как если бы её полностью заполнили свинцом. Очередной поворот, и круг должен замкнуться. Её личный день сурка, к которому она возвращалась все это время, день, когда он отдал ей чертов зонт. Он повторился, и она просто не имеет права не попытаться сделать хоть что-то, чтобы сдвинуло их двоих с мертвой точки.       Если судьба и наказывала её за что-то, так точно не за бездействие, потому что попыток было достаточно, и все они были неправильными. Они были неверными, потому что Маринетт всегда знала, что у неё будет в запасе день, неделя, месяц, она успеет признаться. Но вот она, точка, на которой началась и закончится их окружность, и построение потеряет смысл, если девушка сдастся. — Раз у нас с тобой есть зонт, мы могли бы пройтись до дома вместе под ним.       Она бы не поверила в то, что способна сказать такое, если бы не слышала это только что собственными ушами. Маринетт закрыла глаза и услышала колебания воздуха в нескольких сантиметрах от собственного лица. Ей понадобилась сотая доля секунды, прежде чем она осознала: «так звучит его ухмылка». Движение губ, которое раньше не прослеживалось за ним, действие, которое никогда не было характерным для Адриана Агреста. И, святые, как же он красив с застывшей ухмылкой на губах. Своеобразный запретный плод для них двоих.       Гудок автомобиля отвлек Маринетт от пьянящего чувства умиротворения, и тогда она вдруг осознала, почему Адриан всё ещё стоит. Он ищет возможность проститься с ней, подходящие слова. Конечно, как она должна думать о его расписании, которое она знает на три года вперед, если мозг внезапно превратился в густую массу.       Мысленно Маринетт начала перебирать всех своих родственников по маминой линии, вспомнила про Цзянси и Чунцин*. Она всё пыталась найти причины, по которым не станет ненавидеть Китай прямо сейчас, потому что… — Да, вполне.       …китайский стоял в его расписании через семь минут, и никак не позволил бы ей пройтись с ним под дождем… — Маринетт?       Она, что так много просит? Всего-то раз в жизни… стоп, что? Он только что назвал её имя?       Пока девушка соображала, Адриан уже отсалютовал водителю и повел её в противоположную сторону от машины.       Но так не могло происходить. Она точно составила его график и помнила его отлично. Будто вернувшись в то время, год назад, Маринетт наблюдала за собой со стороны: та Маринетт аккуратно обводила черным маркером цифры в правом верхнем углу каждой клеточки, означающие время его занятий.       Дождь барабанил по зонту в определенном ритме, это немного помогло Маринетт вернуться в настоящее и собрать мысли в кучу. Она решила, что будет выделять сильную долю в этом ритме, чтобы не сбиться с вопроса и не выдать очередную ерунду. — Так у тебя нет занятий сегодняшним вечером? — Есть, — Адриан вышагивал рядом с ней, определенно наслаждаясь погодой и атмосферой в целом. — Фотосессия слегка вымотала меня. Или нет, — он слегка повернул голову в сторону Маринетт. — Во всяком случае, у меня есть повод сегодня там не появиться.       В момент, когда он вернул голову в прежнее положение, Маринетт вдруг осознала, что они идут бок о бок, слегка соприкасаясь одеждой. Ей так хотелось получить ответы, желание распирало её, ощущалось даже на кончиках пальцев ног. Что произошло у вас с Кагами?       Вопрос уже готов был сорваться с её уст, но Маринетт вовремя себя остановила. Он не захочет ответить. Это вовсе не то, о чем он бы хотел с ней поговорить. Её любопытство не стоит того, чтобы портить волшебный момент.       Они шли молча добрую часть пути — в тишине, которая по праву зовется уютной, домашней — до тех пор, пока не свернули в сквер.       Небо словно опустилось ниже, шум дождя нарастал, пока и вовсе не стал молотить по зонтику с огромной силой. Они улыбнулись друг другу так, как улыбаются маленькие дети, когда встречаются в песочнице, и остановились. Маринетт словно перенесло в детство. Туда, где все кажется простым и беззаботным и где запах молока с печеньем вызывает умиротворение перед сном.       Девушка вытянула руку перед собой, в попытке коснуться и почувствовать что-то волшебное. Капли ударились о ладонь, и, как бы глупо она себя не чувствовала, ей казалось, что Адриан понимает все.       Своеобразное шестое чувство.       Спустя несколько секунд Маринетт собиралась уже убрать руку, когда следом Адриан вытянул свою из-под зонта. Девушка сделала себе мысленную пометку, запомнить эту картину. Их руки красиво лягут на бумагу.       Так ощущается абсолютная гармония. Эйфория никогда не привлекала Маринетт, ибо что значит мимолетное возбуждение по сравнению с долгим затяжным чувством умиротворенности? Наверное, так чувствуется эйфория только для неё... Что ж, тогда она берет свои слова назад.       Их руки. Они были на расстоянии пяти сантиметров друг от друга. Не соприкасались, но были словно связаны нитью. Той же нитью, которая привязала Маринетт к Адриану в один дождливый день. У жизни потрясающее чувство юмора.       Казалось, что пока весь мир не схлопнется, их руки продолжат ловить капли дождя. На деле же хватило и одного раската грома, прозвучавшего будто у них в голове, а не где-то в километрах от парижского неба. При этом дождь стал немного тише. — Меня тяготит это, — Адриан опустил правую руку и стал крутить серебристое кольцо на безымянном пальце, — постоянная обязанность находиться где-то, с кем-то. Иногда просто хочется… ну не знаю, побыть собой. Иметь какое-то пространство, но не быть в нём одиноким. — Но ты не одинок, — её бровь поднялась сама собой, и Маринетт еле подавила улыбку, подумав о том, чей жест она сейчас перехватила. — Всем так кажется. Но куча людей вокруг не делает меня счастливым. Я имею в виду, когда над тобой трясется несколько визажистов, они не интересуются твоим душевным состоянием и настроением, — Адриан выгнул бровь, подражая выражению лица Маринетт. Тут она уже не могла не улыбнуться. — А я говорю про нас, твоих друзей. Мы же всегда за тебя переживаем, в независимости от того, насколько далеко ты находишься. Так что твое липовое одиночество, кажется мне прикрытием чего-то, — Маринетт свела брови на переносице и смешливо сморщила нос. — Что ты скрываешь, Адриан Агрест?       Её позабавило, как натурально он сыграл удивление и мимолетный испуг. Вероятно, он раньше ходил ещё и на курсы актерского мастерства.       Гром прогремел совсем рядом, тогда Маринетт осознала, что они всё ещё стоят в у входа в сквер, и решила, что стоит ускориться, иначе в скором времени им бы пришлось хлюпать ботинками, а её балетки были вовсе для этого непригодны.       Хотя и с момента, когда они вдвоем пересекли парк, прошло не больше двадцати минут, погода стала заметно холоднее. Грозы так и не случилось, дождь прекратился, а воздух стал заметно свежее.       Маринетт уже собиралась пригласить Адриана в пекарню, когда ему таки пришлось вернуться домой. Отцу сообщили, что его не было на занятии, и им двоим предстоял серьезный разговор.       Они попрощались уже у входа в пекарню. Маринетт отдавала Адриану зонт и, следуя обычаю, случайно захлопнула его над их головами. Чертов зонт. Чертова неуклюжесть.       Они одновременно тихо засмеялись, но со временем их хохот, должно быть, слышал весь Париж. В последствие, когда Маринетт смахивала слезы смеха тыльной стороной ладони, она вдруг подумала, что это они никогда не потеряют. Это. Пусть будет так. Их дружба казалась самой искренней, если не брать во внимание тот факт, что Маринетт всегда надеялась на другое. Что-то эфемерное летало между ними и притягивало. Оно кажется прекрасным. Это у них не отнять. Она никогда не перестанет пытаться сказать или показать ему, и однажды он узнает. Но воспоминания об их дружбе навсегда останутся с Маринетт.       Адриан махнул ей рукой на прощание, тепло посмотрел и улыбнулся. Девушка молча смотрела на то, как твердыми шагами от нее удалялась любовь всей жизни и думала. Думала о том, что никогда не перестанет бороться.