Рандеву

       В аудитории, предоставленной учителю истории старших классов, было невыносимо душно и некомфортно находиться, ибо горящие глаза преподавателя проницательно смотрели прямо в душу. Это был привычный взгляд Волкова, но свыкнуться с ним Сережа никак не мог: ломался, как тростинка, стыдливо опуская глаза.        В аудитории было невозможно сосредоточиться. Лившийся из маленького магнитофона рок-н-ролл задевал натянутые в струны нервы и беспощадно игрался с ними. Сережа который раз выдохнул, посмотрел на помятую бумажку в его руках, которая гласила о номере вопроса, но выудить из запутанных мыслей правильный ответ у него не получалось. Он учил эту гребаную историю до четырех часов ночи, когда воспитательница детского дома уже закипала от злости, видя горящую лампу. Разумовский зазубрил каждую дату, каждое событие и хронологию, но, лишь нога ступила в просторный кабинет, всё пошло крахом. — Долго будешь молчать? — голос Волкова всегда спокойный, без тени эмоций. Речь его такая необычная, его всегда хочется слушать, особенно… Разумовский почти валится со стула от последней мысли, сжимает вспотевшей ладонью потрепанные брюки, что купил на выплаты детдомовцам. Всё чаще парня начали посещать мысли нетрадиционного характера, из-за чего он почти захлебывался отчего-то раскаленным воздухом, лишь за закрытыми веками выжигался образ Олега, мать твою учителя истории, Волкова. — Я, честное слово, учил, просто забыл, — выпаливает первое Сережа, потирая ладони о брюки. — Ещё один билет, не ответишь — поставлю незачет, — преподавателя, видимо, не колышет состояние своего подопечного, он чуть прибавляет музыку, на секунду проскальзывает карими глазами на рыжеволосого и направляется к его стулу. Сережа вздрагивает, лишь слышит стук ботинок, и ерзает на стуле. — Билет 45, — вытягивает еще одну бумажечку, сидя на хлюпком стуле натянутой струной. Вовсе не нравилось, что Волков стоял прямо за спиной, прожигая дырку в своем ученике. — Особенности монополистического капитализма в России. Назови одну, а то мы просидим здесь до ночи. — Слабость российской буржуазии. — Ну хоть что-то, — проговаривает Олег, и парень слышит, как он отталкивается от близстоящей к нему парты, мужчина недовольно цыкает. — Сережа, объясни, что с тобой случилось? — В каком смысле? — лишь брюнет ставит второй стул напротив рыжеволосого, да так, что их ноги невзначай касаются друг друга, задевая расшатанное воображение юноши. Сережу пробивает дрожь, ему хочется заныть от всплывающих воспоминаний в туалете или подсобке после урока истории. — Ты перестал ходить на мои уроки и учить заданный материал, — преподаватель слегка наклоняется к своему ученику, и тот впервые может увидеть, благодаря пробивающимся сквозь жалюзи лучикам заходящего солнца, недобрый огонек с дьявольской усмешкой. Разумовский сглатывает, зажимает глаза, дабы перестать видеть такие яркие, наполненные экстаза картинки, воспоминания, как потные холодные руки нервно теребят молнию на джинсах, чтобы наконец освободить пульсирующий член, упирающийся в ткань, тем самым натирая, как звездочки всплывают во время оргазма. Парень потряхивает головой, чувствуя, как к лицу приливает жар, как становится сложно дышать. — Что же такого произошло? — голос Волкова надрывается, хрипотца так и вьется в его словах, и Сережа наконец понимает, что брюки ему давят на член. Нужно сказать что-то такое, что оттолкнет мужчину, введет в ступор, и у парня будет время отхлебнуть свежего воздуха и прийти в себя после наваждения, но ничего, увы, в голову не лезет, кроме сухих губ преподавателя и сбившегося дыхания. — Что с тобой, милый, — рука Олега проскальзывает по ноге Сережи, и тот помечает в голове, что в педагогическом отрадно учат психологии. — Все нормально, — сцепляя зубы, цедит парень, чуть ли не выгибаясь от тактильного ощущения его пальцев на ткани. — Да? — невинно справшивает мужчина. — ну тогда поговорим о твоей оценке по истории и зачете. — Я могу пересдать? — вмешивается в слаженную речь учителя ученик, на что получает редкую ухмылку. — Я поставлю автомат, — вдруг выпаливает брюнет, сильнее наклоняясь к лицу своего подопечного, его рука тянется к лицу рыжеволосого. — Только ты… мм, как тебе деликатнее сказать… Оплатишь своим телом эту пятерку. Вот этого Разумовский точно не ожидал, даже подумал, что послышалось из-за обволокшего разум тумана, что решил поиздеваться, но сладкий прищур оппонента заставил еще раз громко сглотнуть. — Что?.. — За всё бывает плата, Серёжа, за пять по истории, прибавляющей балл тебе для университета, платой является твое тело, которое отдастся мне без остатка в этой аудитории. — Олег бесцеремонно и без всякого соблюдения личных границ скользит пальцами по внутренней стороне бедра и в конце добирает до выпирающего полового органа Разумовского. — Зачем спрашивали о моем поведении, если понимали? — рыжеволосой инстинктивно пытается найти опору, хватается за бутылку на столе учителя. С его губ срывается глухой стон. — Хочу, чтобы ты сам сказал это, сказал, что хочешь меня на каждом моем уроке, представляешь меня, пытаясь удовлетворить себя в подсобке. Ну же, Серёжа, скажи это. — Я…— закусывает губу до крови, которую молниеносно слизывает чужой язык. Молния его брюк характерно трещит от быстрого движения. — Я, ах, Олег, не надо. — Почему? Ты ведь хочешь этого. — Но это неправильно, пожалуйста, прошу, остановись. Но разве самый устойчивый в своей позиции учитель их детского дома остановится по его тревожному звоночку? Это достаточно невинно и наивно, отчего Олега охватывает мелкая дрожь возбуждения. Он давно разобрался в своих чувствах, в чувствах сидящего напротив парня, и данный эксцесс был предсказуем. Чтобы оправдать без апелляций свой статус, мужчина перечил всем устоям российского общества, грубо впиваясь в мягкие приоткрытые губы своего ученика, сминая их и нагло просовывая свой язык в чужой рот. Он усмехался смазанным движениям Серёжи: мальчишка в порыве владеющего возбуждения нервно пытался расстегнуть ремень и снять чёрные джинсы с мужчины, следа не осталось от его упрямства и попытки остановить неизбежное. Парень действовал неопытно, совсем невинно, словно никогда не целовался. Действовал, как настоящий пассив, был ярчайшим его примером. Волкову это было на руку эта его неопытность, чтобы воспользоваться моментом и реализовать все свои тайные мечты. — Ах! — простонал Разумовский, когда брюнет с его губ сместился на бледную шею, оставляя гореть мокрые места поцелуев. Вмиг с парня слетела белая рубашка, уносясь куда то в далекое плавание, а с мужчины упали джинсы, оставляя того в одних боксерах, он стоит над парнем, нависает, и юноша сразу понимает к чему это. Ерзает на стуле, туманно смотрит на преподавателя и, получив короткий кивок, стаскивает с него боксеры, отчаянно борясь с желанием облизнуться. Олег впивается ногтями в голые плечи Серёжи и подаётся вперёд, с его уст срывается первый стон, лишь рыжеволосый касается язычком головки, а второй — когда юноша неумело принимает в рот его отвердевший член. — Ещё, — рычит Волков, хватаясь за мягкие огненные волосы, проталкивается бёдрами вперёд и получает долю удовольствия. — черт, ах, твой ротик… он чудесен. Движения более резкие, грубые, сумбурные. Олег откидывает голову назад, заполняя кабинет своими стонами. К горячем рту, так приятно обхватывающему его член, прибавляются нелепые сжатия ягодиц тонкими холодными пальцами. Чувствуя себя на пике, мужчина толкается резче, ощущая, как любое столкновение со своим половым органом возбуждает его больше и больше. Он простанывает имя Разумовского, хватается обеими руками за стол сзади себя, извергая семя. Серёжа, не раздумывая, проглатывает его, от головокружения и сложившейся ситуации не разбирая вкуса. Ему кажется, что на этом всё, что им попользовались ради своего удовольствия, но пересохшие губы снова накрывают в настойчивом поцелуе, подталкивая встать. Он тянется за этими манящими губами, как ребёнок за сладкой ватой, и всегда ему мало. Сейчас он уже устойчивее отвечает на поцелуи, на ласку и готов делать всё, без стеснения. Рыжеволосый чувствует, как легко с него спадают брюки, как умело рука освобождает пульсирующий член и легонько начинает наяривать рукой. Он не запирает в себе стоны: отчетливо мыча в губы своему партнеру. От умелых ласк хочется растечься на этом полу, не прикладывая никаких усилий, кончить. — Повернись, — хрипло отзывается Волков, прерывая очередной затяжной поцелуй. — молодец, — шепчет он над ухом, нагибая Разумовского, так, что тот щекой прикладывается к холодной глади парты. Сначала входят в анус смоченные собственной слюной два пальца, расширяя проход. Это жгуче больно и неприятно, отчего Серёжа никак не может сдержаться закричать. Получает легкий поцелуй в шею и тихое извинение, а потом снова забывается, выпадая из реальности, ибо ощущает в себе плоть. Звёздочки перед глазами искрятся ярче, подначивая утонуть в их болоте. Рука Волкова срывается с поясницы, находит пульсирующий член Разумовского и окольцовывает его, начиная резкие движения туда-сюда. Стоны идентичны, почти в унисон, такие жадные, нервные, безумные. Они сошли с ума, и это доказывало сумасшествие в кабинете истории в школе, когда учитель вдалбливался в своего ученика, прекрасно владея тактиками довести до яркого оргазма любого. Первым кончил Олег, прямо на спину Серёже, потом, после нескольких растянутых рывков, кончил и Разумовский, вскрикивая имя своего учителя. Лишь наваждение сошло, Серёжа почувствовал ужасное смущение и в неком слове отвращение от происходящего, поэтому, смотря себе под ноги искал разбросанную одежду, не откликаясь ни на одно из слов преподавателя. Как вообще такое могло произойти? Как он допустил такое? Когда он, наконец, осознал ситуацию, Серёжей овладели жгучие слёзы, из-за которых он не смог больше находиться в данной аудитории. Незамедлительно одевшись и схватив рюкзак, он удалился из кабинета истории, прокляв ее несколько раз. — Я поставлю тебе пять в годовой, Разумовский, — проголосило последнее в его голове, когда он стартанул в ближайший туалет успокаивать свои слёзы. Ведь, как случившееся можно было назвать по-другому, если это было сущим использованием, чтобы утолить свои потребности?