Снова смерть

В "Танцах" сегодня относительно много народу. Стеклянный прямоугольник потолка статично освещен, так привлекательно для блуждающих в темноте людей. Выше потолка — свежее небо, звезды и облака, которые под утро прольются на пыльный Мартинез прохладной печалью. Еще выше — летучие корабли, приглядывающие за землей из-под вуали непогоды. С такой высоты коробка кафетерия похожа на светящуюся игральную кость. Ее бросок случая собирает внутри двух детективов, женщин, мужчин, чучела птиц и безумную, пьянящую идею. «Женщин мало, но не страшно, какая-нибудь обязательно уронит скупую слезу.» «Скорее от неожиданности, нежели из сочувствия.» «Да ладно, зрелище будет ого-го! Какие женщины? Думай о названии расследования имени тебя, пока есть время.» «Братушка, как ты еще не рехнулся с этим постоянным гомоном на фоне? Не тормози и оцени обстановку.» Гарри расслабляет затекшую шею и опускает голову, оглядывая сияющую сцену перед собой. Порожки к ней усыпаны водящими хороводы бликами. Все будто бы становится лучше в этом мерцании, даже угрюмое лицо Гарта за стойкой. «Тебе хочется своими руками вылепить из него хоть что-то похожее на сочувствие или понимание.» «Но большее удовлетворение ты получишь когда сможешь сделать это не прикасаясь к нему, силой слов.» «Силой отчаяния.» Гарри не составляет труда доебаться до бармена и попроситься на сцену. Магнитофон ждет на стойке. Листочка нет, слова он и так знает. Все готово, осталось только поделиться радостью с напарником. — Эй Ким, — оборачивается к нему Гарри. — Сегодня все услышат грустную песню. Вернее она звучит весело, но в ней много печали. Лейтенант, безмолвно застывший рядом, отрывается от блокнота. Яркие кляксы диско-шара пляшут в круглых очках. Различить его взгляд невозможно. — Хорошо, — Ким убирает под куртку журнал и быстро кивает. Времени за одиннадцать вечера, а расследование зашло в тупик, так что возражений с его стороны не ожидалось. Но и одобрения тоже. «Сложно сказать, удерживает ли его от ретирования за дверь номера любопытство или банальная вежливость.» «Он вытянулся по струнке и гладить одной рукой другую за спиной. Откуда столько напряжения?» «Тяжелый непродуктивный день, очевидно.» Развалины найденной мотокареты очень хорошо отражают состояние ее владельца. Проебанное насекомое, закрытая дверь и абсолютное нулевое число зацепок по делу. Все валится из рук, и насилие над предметами не успокаивает отчаянье, а только распаляет. Он не смог вспомнить имя высшей богини со стеклянной поврежденной картины. Господи, он даже не смог вспомнить *ее* лица. Если бы Ким не крестился, он бы зарядил радиокомпьютером в остатки до одури знакомого витража. Некоторое время они стоят рядом в полном молчании. Гарри не понимает как устроен этот человек. Может дело в стержне, который невидимым шпилем вклинился в позвоночник лейтенанта? Координаты неточны, Дюбуа никогда не видел и не трогал его, но внутреннее самоощущение подсказывает, что этот костяк острее лома и не имеет постоянной температуры. «Прочнейший металл проходит болезненно долгий путь обработки, выдерживая удары и искривления, шлифовку и заточку, пекло и в секунды сменяющий его холод.» «Это не объясняет его невозмутимости. Твоя гримаса не выдержала бы этих пыток.» «Он все еще живой человек. Ты хорошо помнишь как он смотрел на тебя, когда ты разнес остатки телефонной будки.» «Отпусти его наверх. Не все люди бегут в том же сумасшедшем темпе, что и ты.» Позади Кима лениво снуют туда-сюда тени. Лена хватает морщинистыми пальцами кружку с чем-то горячим. Тонкие очки запотевают и она жмурится от удовольствия. Псарня Харди заходится раскатами хохота. Элизабет и Джудит одновременно поворачивают головы на шум, а потом вместе смеются. Из кармана распахнутой рубашки появляется немного мятая бумажка. До сцены долетает вкусный сигаретный дым. Почему-то Гарри кажется, что собеседник берет номер медленно, слишком беспечно, будто и нет в этом никакой тайны или стыда. Один мужчина сидит отдельно от остальных. Он упирает руки в колени и тупо смотрит на свои туфли. Его лицо скрыто длинными прядями. Ботинок лейтенанта тихо постукивает рядом. Весь мир замедляется, но плечи Кицураги приподнимаются все так же равномерно, в такт дыханию. «Вот отправишь ты его курить и отдыхать, а все равно будет громко. Он не сможет остаться у себя и спуститься. Ты только напряжешь его лишний раз.» «Ради всего святого, возьми его за руку и уведи как можно дальше отсюда.» «Он не заслужил этого. Жан тоже не заслужил, но для него уже слишком поздно.» «Холодный металл хрупкий, а раскаленный до бела распадается в твоих пальцах. Тебе просто приносит удовольствие тот факт, что ты потрясающе ломаешь дорогих тебе людей. Хоть что-то в этой сраной жизни ты научился делать нормально.» «Осторожно, пауза выходит слишком долгой, а ты продолжаешь на него пялится.» «Да! Стой и молчи! Может ему станет неловко и он сам уйдет?» — Гарри, — Ким склоняет голову набок. Блики тонут в тени, его взгляд становится очевиднее. Кицураги смотрит на него, как заботливый врач на тяжелобольного пациента. — Вы волнуетесь? Я имел ввиду, что останусь, если это вас поддержит. На дно желудка падает и разбивается вдребезги что-то холодное. Осколки режут стенки больнее, потому что каждый отражает тысячи себе подобных. Гарри с шумом втягивает воздух в себя. «О нет. Ему действительно *не похуй*.» «Он соглашается с твоей заплывшей рожей только потому что хочет покончить с этим делом. Он стимулирует не суперзвезду, а копа, который не выполнит свою задачу без топлива одобрения и драматичной сцены.» «Говори слова через рот, ему категорически нельзя это видеть!» — Ким, тебе необязательно это слушать, — даже если у него были более подходящие варианты убеждения, они все уже просраны. Благо язык не заплетается. Если тело деревенеет, то голову приятно тянет, изнутри разрывается салют рыжих мыслей. «Твой голос звучит очень жалко. Тебе не удалось вложить в него громкое "держись от меня подальше"» «Соберись, у нас впереди представление! Не сдувайся раньше времени!» «Лейтенант поудобнее опирается на одну ногу. Теперь он увереннее скалы и надежнее маяка. Он останется здесь, с тобой.» Груз на поясе давит сильнее, чем импровизированная пестрая удавка на горло. Спину Дюбуа почти пробуждает дрожь но удивительная, никогда не являющейся на людях теплота прерывает его паникующее естество. — Гарри, вы справитесь. Даже Кицураги в этом не сомневается. Древнее сознание, рассмеявшись, переворачивается во сне на другой бок, поплотнее закутавшись в соединительную ткань спинного мозга. Гарри не замечает перемен изнутри, поглощенный ощущением присутствия в настоящем моменте, будто до этого он и не жил никогда. Ким всегда говорит так медленно? Едва шевелит губами. Полоски усов отчетливы, а глаза по-кошачьи внимательны. Смотрят далеко-далеко, а его, здесь, даже не замечают. Гарри горько, хуже чем от пролитого на пол пива с привкусом пыли и грязи. «Скажу за всех сразу - нам нужен буст.» «Никакие спиды не заменят воздушного поцелуя аэростатики.» «Нет. Подобные постыдные жесты не в стиле лейтенанта.» «Я знаю что в его стиле! Наклон головы, расслабленные плечи, треугольник майки. Как хорошо что ты говоришь с ним вполголоса и ему пришлось терпеть тебя на максимальном близком расстоянии.» «Попробуй его, возьми и не отпускай. Сейчас же.» Рот Кима гордый венок полыни на голове сахарного короля. Нет, это бесстрастный графит в сердце взрывающейся шахты под Коул Сити. Он целуется так же, как преследовал бы в час ночи узкие улочки Джемрока. Целоваться с лейтенантом - это как стоять на поверхности Инсулиндского океана и смотреть под ноги, в темную бездну, в которую ты не проваливаешься только потому что не стоишь, а танцуешь. Ты отжигаешь из последний сил, лишь бы не кануть под воду, в забвение, без шанса всплыть на поверхность но с сжигающей кислород в легких надеждой на то, что кто-нибудь протянет тебе плотную перчатку и крепко сожмет твою руку. Гарри не может остановить мозг от генерации сомнительных эпитетов, пока не чувствует, что под пальцами челюсть лейтенанта становится стальной, а перекошенные очки таят в себе смесь эмоций. А затем приходит боль. Гарри отшатывается, почувствовав, как верхняя губа фейверком разрывается во рту, оставляя на нёбе красные всполохи. «Тебе же сказали, не отпускай.» «Лейтенант укусил тебя?» «Лейтенант не оттолкнул тебя, не ударил железным стволом Миротворца, не прострелил пах?» «Более быстрого и стильного предложения отъебаться ты еще не получал.» «Почему он все еще стоит здесь? Господи, почему он все еще здесь?» Гарри обреченно делает шаг назад и издалека изучает искривленное лицо еще пару мгновений. Барьер стойки пробит, плечи ходят ходуном, переводя дыхание. Давай же, напарник, потрогай щеки изнутри, ты уже почувствовал под металликой крови горючий привкус пиролидона, не так ли? Летя над грешной землей, ты опустился на нее и ступил в дерьмо. Но еще не поздно все очистить. Беги отсюда, тебе не хочется здесь оставаться. Сделай правильный выбор, как *она*, как Жан, пока еще не поздно. Кицураги не слышит мыслей, не двигается и не произносит ни звука. Он сказал свое последнее слово. Он знает, что толпа людей не реагирует на недвижимые объекты, обтекая и теряя всякий интерес. Никому нет дела до стоящих вплотную законников, Ким может не переживать. Гарри оглядывается только сейчас, чтобы успокоить совесть — и замечает неподвижный сгорбленный силуэт. Он единственный смотрит прямо на них. «Вот этому типу точно бессмысленно говорить что-либо. А лошади плевать, она тут только чтобы следить за этой непробиваемой стенкой. Вернее, за тем, что от нее осталось.» «Хотел бы он съебать отсюда, давно бы ушел. Но теперь он прикроется “работой” и посмотрит, как ты будешь позориться, злорадствуя твоему падению. Он только и может, что смотреть и изрыгать ругань, потому что дыхалки не хватает подбежать и врезать тебе по морде.» «Еще одно его сухое брюзжание, и ты не уверен, сможешь ли удержать кулаки в карманах пиджака.» «Какой же ты мерзкий человек, Гарри.» Злость вдруг становится мокрой, неправильной и холодно-склизкой. Это не просто усиленное потоотделение, расцветшее гнилой розой в букете побочек веществ. Это желание раздеться, стянуть с себя блейзер, гольфы, кожу, расстегнуть свиную грудную клетку и выдернуть перегоревшие легкие. Руки бессильно опускаются. Как в тумане Гарри отворачивается от своего напарника, друга. В уме вспыхивают и исчезают новые нарицательные: сиделка, любовник, незнакомец, враг, лучший друг. Кем вообще эти люди приходились ему? С Кимом они не успели поговорить об этом, или Гарри просто оттягивал момент, прикрываясь гримасой, расследованием и порошком на бакенбардах. А печальное лицо в отметинах не вспоминают даже самые дотошные концы нейронных связей. Ярлыки и все вещи на свете теряют значение когда он поднимается по плоским ступенькам в небо. В голове его поддерживают бурные аплодисменты чуть меньше четверти зрителей, рев галстука на галерке варолиева моста и цедеж нечитаемых фигур в глубокой лоджии, ближе к мозговому стволу. Палец стучит по микрофону. Чудеса эквилибристики, он попал по нему с первого раза. Громкая связь сдавленно вскрикивает от неожиданности. Белый шум кафетерия и возни незнакомцев, которым плевать на происходящее на сцене, тише не становится. Гарри лихорадочно вспоминает раскрытую сторону удостоверения. — М… Привет, меня зовут Гарри Дюбуа. И я бы хотел спеть кое-что. «Парочка липких глаз загорается в глубине холла. Ты хотел внимания? Получай, позорник.» «Не смотри вниз, иначе не выдержишь и рухнешь на пол к нему в ноги с бесконечными "Мне жаль, этого больше не повторится"» «Сконцентрируйся размазня, дай энергии проход, а то взорвешься до припева. Жми на кнопку.» Музыка начинает играть. Это не остановить. На свете вообще нет ничего, что можно было бы остановить. Гарри никогда не чувствовал себя более жалким и беспомощным. — I know, I know I've let you down, — в горле опасно узко и сухо. Голосовые складки натягиваются струнами до предела. Скоро они лопнут. «Это процесс, все хорошо, продолжай. Не важно как ты поешь, важно донести суть.» «Это очень хорошая песня. Она понимает тебя, как никто другой.» «Лучше бутылки.» «Лучше рук Кима перебирающих твои волосы.» «Лучше разговоров с Жаном в другой жизни.» — I wish that I could turn back time. Его руки судорожно цепляются за микрофон. Это далеко отсюда. Центр Джемрока более-менее отстроен, но этот паб будто бы застыл в воронке времени. Его разбитый потолок становится фишкой клуба, здесь каждый кирпичик хранит свою историю. В один из них впечатывается нос Гарри. Лицо перестает существовать, на его месте липкая, пульсирующая ярость, которую рывком открывают от стены заботливые руки и родной глухой крик. Потеки крови вертикально стекают на пол, но не долго, их стирает другая рожа, незнакомая, грузная и тупая. Еще больше жирных, подтянутых силуэтов всех сортов, меж которых бодро ведут вальз две темные фигуры помеченные прямоугольниками. Пять минут назад Жан разбил сияющий шар об голову схватившего за галстук Дюбуа силовика. Десять минут назад они отжигали на свободном танцполе. Викмар улыбался. «Дальнейшие семь минут стерты из твоего подсознания. Ты помнишь только хлюпающий нос, вопящие костяшки и подставленное плечо. Твое тело, как и его сознание, хочет умереть, но вы оба немного счастливы когда хромаете домой.» «Солнце пробивается в огромные окна бывшей шелковой фабрики. Прайс хлопает рапортом по столу. В офисе тишина, и этот звук отдает разрывом артиллерийского снаряда в ушах. Он приложил усилия чтобы исключить из репортажа о побоях на танцполе существование милиции. Негромкий голос никогда не сулит ничего хорошего. За дверью кабинета ожидает сателлит-офицер, который не может услышать того, что происходит внутри.» «Тебе влетело меньше, потому что от него все ожидали сознательности и терпения.» — I lost everything... Дрожь пронзает от ступней до кончиков плеч. В старой кладовой Проклятой Зоны лежат покрытые пылью папки, перевернутые столы и раскладная кровать. Она лучше тесной каморки со спрятанным оружием и спальником, потому что не пахнет гнилью, да и сверху на голову не крошится дореволюционный кирпич. Основание сделано из натянутой железной сетки, которая гибко провисает под человеческим весом. Матрас изъеден молью и старостью, на нем кофейные пятна и проплешина посередине, по размеру низкорослого офисного клерка с большой фантазией. Из-за малейшего движения бедрами пружинистое основании кровати приходит в движение. С раздирающим душу скрипом. Кицураги останавливается, словно вернувшись в реальность. «Ты не уверен, кто первый это начал, даже с учетом того как Ким не любит импровизировать и отвлекаться от дела.» «Не скромничай. Многие мужчины твоего возраста позавидуют этой силе и энергии. Как сильны твои ручищи, сосуды и кровоток. Лейтенанту нравится.» «Заканчивает всегда он. Он знает, что делать, когда делать и *как* делать. У тебя на этот счет нет никаких жалоб.» — Everything... Два с половиной раза, для Гарри все три. Из них он черпает знание о том, что Ким тихий, не произносит ни одного лишнего звука. «Это просто дико. Оргазм — апогей всего человеческого существа, взрыв сверхновой жизни, а он сворачивается на твоей груди и мелко дрожит, выдыхая через стиснутые зубы.» «Ты бы даже не сообразил ничего без предупреждающего шепота.» «Может дело в том, что ты не знаешь, как с ним правильно обращаться?» Никаких разговоров до, или после. Но в контрасте с этим, в процессе он любит проговаривать очевидные для Дюбуа вещи, задавать вопросы. Это больше чем допрос. Киму действительно не все равно, когда он осторожно ведет руками под рубашкой и прикасается к пряжке ремня. "Вам нравится, детектив?" И Гарри нравится, до такой помешанной степени, что по штанам расползается пятно. — Everything that matters to me, matter in this world. «Потрясающе, теперь у вас стоит. Прямо на сцене, мессир.» «Они не стыдяться тебя, потому что видели и еще увидят твой худший образ.» «Этот район проклят перевозбужденными трупами.» Песня идет своим чередом, но Гарри находится далеко отсюда. Короткая жизнь очень насыщенная, просто сегодня был очень плохой день неизвестно почему. Пару дней назад он встретил лейтенанта и точно-точно не переусердствовал с идеализацией его образа. «Помнишь как ты влюбился в его рукопожатие?» «Ты не знаешь что такое "влюбиться", животное.» «Влюбленность — неустойчивое состояние сознания, сильное положительно окрашенное чувство направленное на другого человека.» «В тебе нет ничего устойчивого. Поэтому он, во время сильнейшего отходняка в твоих жизнях, протянул тебе свою руку, потом дал платок, заплатил за номер модными покрышками и последовал внутрь, за тобой.» «Но почему?» «Боже, почему?» Задумавшись, Гарри спотыкается об ножку микрофона. Но не падает навзнич, более того, умудряется поймать его на лету и притянуть к себе. *Ей* нравились такие движения. Осознание перекрывает минутную радость от того, что хоть что-то идет правильно, и чуть не выпускает из рук тонкую палку. «Не думал ли ты, что иногда люди поступают так, как хотели бы, чтобы поступили с ними?» «Лейтенант очень одинок. Он открыт для всего мира, но каждый день имеет дело с его жестокой и враждебной стороной. Танцует сам с собой.» «Ты бы мог предложить ему свою руку, если бы она не тряслась от того, что ты обдолбан и пьян.» «Ты уже это проходил, ты не заткнешь пустоту внутри другими людьми, близкими или незнакомцами.» «Напоминаю, вы знакомы меньше недели. Ты не знаешь его.» «Но хочешь узнать. Он видит тебя насквозь. Каким-то блядь образом он увидел ТЕБЯ за облеванной рубашкой, за нашими голосами, за чернотой деменции, веществ и ненависти, которой ты сам себя окружил.» В глазах очень мокро, скорее всего из-за резкости вони потеющего тела. — It all returns to nothing. Все что он знает, это жизнь длинною чуть меньше недели. И вся эта жизнь стремиться утянуть его за шкирку назад, туда, откуда он бежал. Гарри просто не видит других способов это прекратить. «Так ли не знаешь? Может просто прикидываешься?» «Удобно притвориться дурачком и сбросить с себя груз ответственности.» «Что ты сделал со своей жизнью? А впрочем, неважно, ты сделал это полностью отдавая себе отсчет в том, что делаешь, теперь ничего не поправишь.» — I just keep letting me down, letting me down, letting me down. Песня заканчивается, как и силы нервной системы. Голоса девушек на фанере вторят надрывному крику. Пятно мягкого рыжего пилота так далеко. «А ты бы правда хотел видеть его, и рассказать обо всем, что знаешь и думаешь. Но все на что ты способен это "Блядь, Ким, пожалуйста..." после которого без сил вырубаешься на мокром матрасе, а он тушит свет и закрывает за собой дверь.» «А вдруг она больше не откроется, а когда ты выбьешь ее, то обнаружишь холодную прибранную пустоту?» «Миру нужно хорошенько встряхнуться. Может этого и ждал Элизиум все эти тысячи лет? Когда придешь ты, и со всем этим покончишь.» «В конце концов ты оказался героем. Рыцарь в переливающийся диско-доспехах. Они все будут благодарны тебе.» Гарри покачивается в такт ободряющим записанным на кассету хлопкам. Странная мелодия пульсирует в его воспаленной лобной доле. Посередине возникает дверной проем, о котором он и не догадывался, или который просто предпочитал игнорировать. Он ведет туда, где очень темно. «Есть один фонарик, который поможет тебе увидеть свет. Возьми его в руку. Ведь так работают предметы в этом мире, правильно?» Ладонь оказывается на поясе, сбоку, скорее сзади чем сбоку. Рукоятка найденного пистолета словно теплит пояс, разливая по спине чувство контроля над жизнями, самое стабильное и крышесносное ощущение на свете. Мелодия безумна, как будто кольцо Империи разорвалось и делит пустоту ровно напополам, выпуская из себя содержимое. Гарри поднимает голову вверх, чтобы не смотреть как под ногами расходится дощатый пол. Это не пасть Серости, что-то более темное и глубокое. Танцы на поверхности воды. *Она* в унылом костюме что-то кричит, вытирая его лоб быстро багровеющей тряпкой. Ким жует жвачку. Жан говорит, что все получится, и вытягивает губы трубочкой. Свист эхом разносится по залу, но никто этого не слышит. Под триумфальные нажатия клавиш Дюбуа быстро, но размашисто достает пистолет и щелкает предохранителем. Пальцы покалывает от прилившей крови, их разрывает от смутно знакомого восторга. Дуло упирается в челюсть: Ким бы расстроился, если бы он отдал свой финальный поцелуй кому-то другому. Даже если задние ряды смотрят, они едва ли могут различить адский серебряный блеск в его руках. «Если прижмешь основание ствола плотнее к горлу, то лоб и кусочки черепа брызнут прямо на шар.» «Ура, мы летим на Луну!» «Последние слова, мессир?» «Ты сказал достаточно, кусок дерьма.» Перед глазами выросла тьма. Ким, бросившийся к сцене, исчезает. Вскочивший с места Викмар и закрывшая лицо руками Лена прекращают свое существование. Чашка уже должна взорваться у ее ног. Но все вдруг погружается в тишину. Если закинуть ногу на спинку дивана, можно найти на ощупь шуршание мягкой куртки. Глаза так и не привыкают к темноте. Последнее что он видит — нимб, который проваливается со всем Ревашолем во тьму по щелчку вентилятора над потолком. В мягких шагах босых ног растворяется Элизиум. Завтрашнего дня не наступит. Гарри обречен, а может и благословен, слушать самый важный звук — сердцебиение, свое собственное учащенное и равномерное в ухе, стучащее из-под сухой керамической брони обтянутой кожей. Что-то не так. Когда переплетаешь ноги и лежишь так близко не может быть настолько холодно. Пальцы осторожно скользят по выступающим острым лопаткам — в попытках найти обрубки от крыльев. Это сделал он в пьяном бреду? Над головой раздаются тихие слова. Гарри больше не слышит ночного откровения, потому что вой в унисон, уже было оставивших его в покое советчиков, затмевает собой все. Громче всех надрывается желание почувствовать тупую боль, кровь во рту и хруст костей от крепких горячих объятий через полсекунды. Как он раньше этого не понял. Господи, теперь все так четко и ясно, как после удачного брифинга дома. Его ждут. Впереди новый день, когда он попытается еще раз. Но почему у него не получается сглотнуть? Где же руки? — За жизнью: Серость, за Серостью... Пилот не договаривает. Его прерывает выстрел.