кончается лето

но в эту секунду

ты улыбайся

под подошвой изношенной обуви шуршит листва, шишки, ветки; сережа бездумно перебирает мыском ботинка, поправляет на себе лохматый свитер, почти с завистью смотрит на олега, идущего рядом с ним в одной футболке. сережа мерзляк, ему всегда холодно, даже в конце августа. олег — полная ему противоположность, он даже спит без одеяла. и так горячий парень, как сказал он сам однажды. солнце клонится к закату, теплые оранжевые лучи, просачиваясь сквозь листву, освещают им путь. сереже нравятся прогулки на природе, сереже нравится лето, сереже нравятся каникулы и сереже, в конце концов, нравится олег. очень-очень нравится. но сегодня все не так и все не то, хотя маршрут — прежний, и даже олег бормочет себе под нос все ту же заколебавшую «арию». мерзкие скользкие щупальца тревоги касаются сережиного сердца еще утром, когда он открывает глаза из-за того, что волков привычно наскакивает на него, чтобы разбудить, — и не отпускают на протяжении дня. олег наверняка замечает его настроение, непривычно-апатичное даже для такого меланхолика, как разумовский, но ничего не спрашивает, только кидает на него взгляды время от времени и касается пальцами его холодных рук с потрескавшимися костяшками. да сереже и сказать нечего, в общем. ему только жаль, что он не волк или, ну, собака — тем-то проще. когда им плохо, они могут выть, скулить и лаять. на сережин взгляд, выть проще, чем словами объяснить, почему у тебя без причины сердце кровью обливается целый день. они идут долго, как обычно; солнце окончательно закатывается за горизонт, оставляя их в сгущающихся сумерках. сережа по инерции делает шаг к олегу — к олегу и к ощущению безопасности. — как мы возвращаться будем по темкам? — шепчет сережа; его указательный палец скользит по ребру ладони олега. после долгого молчания собственный голос кажется ему странным, диким и чужим, и он морщится. — все под контролем, серый, — уверенно отвечает олег, перескакивая через возникшую на пути корягу, и даже придерживает сережу под локоть — такая глупость, словно сережа с этой задачей сам ну никак не справится — но разумовский не комментирует, ему... приятно — чувствовать олеговы прикосновения. и это ни для кого не секрет. — я у марьиванны фонарик стащил. — волков с гордостью демонстрирует сереже трофей. — зря ты. она и так считает, что нам после детского дома дорога одна — на нары. в голосе, впрочем, ни намека на осуждение; сережа даже отворачивается, пытаясь скрыть восхищение в уголках нерешительной улыбки. они идут уже почти в обнимку, когда наконец находят что искали — старую машину с голубой облупившейся краской. олег подтягивается на руках и первым ловко залезает в кузов, бросает там стыбренное из приюта покрывало и рюкзаки, которые ему передает сережа, и только после этого затаскивает наверх самого разумовского. сережа выдыхает, усевшись поудобнее, пытается — правда, правда, правда пытается — избавиться от окутавших его липких холодных нитей тревоги и страха, но — не может. машина, облюбованная ими еще в начале лета, машина, которая все три месяца была для них островком комфорта и уединения — машина совсем не справляется с единственной своей функцией: давать сереже чувство покоя. олег ерзает рядом с ним, тоже усаживается поудобнее, обнимает колени в порванных джинсах. — олег, мне страшно, — наконец выдыхает сережа, ударяясь затылком о кабину. горло душит — ни выдохнуть, ни вдохнуть; в груди холода столько, что можно заморозить планету. олег берет его руку в свою и мягко переплетает их пальцы, кладет голову ему на плечо. — я рядом, — говорит он, — всегда здесь. серый, ты дышишь? пожалуйста, дыши. вдох и выдох. олег продолжает успокаивающе бормотать что-то ему в шею, опаляя теплым дыханием, но совсем без подтекста; перебирает его пальцы, обводит линии на ладони и гладит кисти, забираясь пальцами под рукава колючего свитера в заплатках. сережа успокаивается — медленно, но верно. как всегда, с самого далекого детства. — почему тебе страшно? — шепчет олег. зажмурившемуся сереже кажется: его голос — единственное, что существует в мире. его голос и его рука, сжимающая сережину. — п-потому что... — язык заплетается, сережа злится. — от нас скоро совсем ничего не останется. олег поднимает голову с его плеча, чтобы напряженно посмотреть в веснушчатое лицо: — о чем это ты? сережа открывает глаза и беспомощно смотрит в пристальные олеговы, и молчит, надеясь, что олег просто-напросто прочитает его мысли или поймет все по лицу — потому что, ну, а как тут можно не понять? но олег продолжает выжидающе пялиться на него, и сережа нетерпеливо взмахивает рукой: — нам восемнадцать скоро. и... и выпуск. и у меня такое чувство, словно это лето — последнее. совсем-совсем последнее, понимаешь? олег перемещается так, чтобы сесть напротив сережи, протягивает ладонь к его лицу и касается щеки пальцами — огрубевшими и мозолистыми от постоянной игры на гитаре, но сереже так и хочется закричать: пожалуйста, просто не убирай свои руки; я-сделаю-что-угодно, только касайся меня и дальше — ведь это единственное, что держит меня на земле. — лето кончается, сереж, — говорит олег — чуть громче обычного: может, думает, так дойдет лучше. — лето кончается, а жизнь — нет. олег придвигается ближе и утыкается носом в сережину щеку; миллиметры разделяют их губы. сережа слышит чужое шумное дыхание и может даже почувствовать ускоренное сердцебиение, если протянет ладонь и положит ее на грудь чуть выше кулона с волчьей башкой, так смешно болтающегося в воздухе. сережа чуть смещается — их губы скользят друг напротив друга. сережины — искусанные от бесконечной тревоги, волковские — обветренные. олег целует его, но без свойственного ему напора, затем перемещается на щеки, скулы, лоб, глаза. — я всегда, всегда буду рядом, серый; веришь? сереже хочется замотать головой, закричать, подраться, разбить руки в кровь, потому что нет, он не верит, он, господи боже, не верит, потому что предчувствие грядущего конца света продолжает душить его до тошноты и слез в уголках глаз. потому что ровно в 00:00 после тридцать первого августа жизнь закончится — появится пустота, одно сплошное ничего, а в ничего их с олегом быть не может. но он молчит, лишь податливо подставляя лицо под бережные олеговы поцелуи и касания пальцев. он молчит, потому что пока они сидят в этом чертовом лесу, в этой чертовой машине, одинокие и далекие от суеты остального мира, пока олег так его трогает и так его целует — сережа не заметит даже начало ядерной войны. и ладно. и пускай начинается.