не более чем сон

Брюсу нравятся горы. Горы жесткие, горы не идут на компромиссы. Они не хотят быть комфортными или гостеприимными, и любая попытка изобразить их подобным образом обречена на провал. В жестком молчаливом холоде, в бесконечном ветре крылось нечто привлекательное. В жизни Брюса были моменты, когда он мог бы сравнить себя с человеком, борющимся в одиночку с равнодушной стихией, если бы, конечно, позволил себе такую прихоть. А сейчас это чувство обрело жизнь, и Брюс находил в нем мрачное удовлетворение. Он был один. На этой тропе, окруженной куда более высокими пиками, даже спутниковая связь, казалось, покинула его. Брюс взглянул на небо. Оно было ярким, продирающим до кости и ясным. Впрочем, помогать это не помогало, все углы обзора были заблокированы горами. Он все равно решил попробовать. Если звонок пройдет хотя бы на мгновение, это станет подтверждением, что он все еще жив. Альфред обрадуется. Брюс услышал треск, а потом кто-то будто что-то оцарапал. Вполне вероятно, это был голос Альфреда. Брюс сказал: — Все еще жив, горизонт ясен. — На тот случай, если Альфред все-таки расслышит. Потом он выключил телефон. Чтобы позвонить, он слегка сдвинул капюшон, и его лицо уже начало покалывать от холода. Это было по-своему прекрасно и уместно. Но обморожение, конечно, замедлит его. Брюс уже поставил палатку, и со всех сторон ее подпирал снег — чтобы она удержалась на месте, если вдруг поднимется ветер. Внутри было место на одного человека. Одного человека, один рюкзак и один очень дорогой спальный мешок. Брюс устроился внутри, застегнул молнию и перекатился набок. Потребуется время, чтобы тепло его тела накопилось. Но он знал, что к утру согреется. Не сейчас, впрочем. Он закрыл глаза и позволил холоду поглотить себя, пройти сквозь так, чтобы он сам стал холодом, и тогда наконец смог заснуть. Ему снилась жара. Песок, камни, звук его ботинок. Свет лился сверху. Но самым большим отличием был удушающий воздух, пульсирующий вокруг, густая давящая вездесущесть жары. Шкворчание. Что-то горит. Плоть, подумал Брюс — не потому, что догадался, а потому что знал. Он видел этот сон раньше. В первый раз, когда он заснул на столе в Пещере, все было по-другому. Странно, резко, слишком ясно, слишком по-настоящему. Но с тех пор он видел этот сон снова и снова, и совсем не так. Просто повторяющаяся вереница образов, расплывшееся отраженное эхо. Он знал, что будет. Он висел в цепях, потому что в этом сне всегда были цепи, и ждал, болезненно напряженный, пока к нему по каменистому коридору приближалась фигура. Болезненная напряженность тоже сопровождала его всегда, хотя он прекрасно знал, кто это. Брюс даже не надеялся, что его лицо потеряет ясность. Мрачное, гневное выражение, не резкая вспышка злости, а медленно кипящая ярость. И глаза — ослепительный, жестокий свет в тенях. В первый раз все было очень линейно, каждый момент вел к следующему, Супермен снял с него шлем и бросил прочь, положил руку на грудь Брюса и заговорил. Но во сне правил не было. Шлем был, Брюс был почти уверен в этом, а потом исчез, без причины. И ничто больше не отвлекало от чувства, от веса руки. Брюс знал, что будет дальше. Он приготовился — к внезапному острому давлению, тому, как грудная клетка немилосердно ломается. Ничего не произошло. Брюс во сне нахмурился. Неожиданность притянула его к осознанию. Глаза Супермена перестали сиять красным, как и всегда, но обычно это не меняло того, как он выглядит, нечеловеческой твердости лица и ужасного, устрашающего выражения. Но только не на этот раз. На этот раз, подумал Брюс, что-то изменилось. Он смотрел не на Супермена, а на Кларка. А Кларк смотрел на него с некоторым удивлением. — Ты, — сказал он. Брюс уставился на него. Это была лишь пятая часть предложения. Раньше сценарий не менялся. — Ты, — повторил Кларк и нахмурил брови. Он посмотрел на собственную руку — все еще распростертую на затянутой в форму груди Брюса, а потом — снова на Брюса. — Что это? — Сценарий не такой, — услышал свой голос Брюс. Но Кларк не превратился вдруг в Супермена, не начал итерацию сначала. Он нахмурился сильнее. — И какой же он? Как будто сам не знает. Как будто не сделал этого сто, тысячу раз. — Ты знаешь ответ на этот вопрос, — слегка нетерпеливо ответил Брюс. Кларк приоткрыл рот, чтобы ответить, и Брюс проснулся. Странным оказалось и то, что Брюс помнил сон с утра. Во всяком случае — его абрис. Не то, как Кларк звучал, не точный тон его голоса, но большую часть того, что он сказал, и неожиданный поворот. Но все это не было важным. Брюс поднялся вместе с первыми бледными лучами солнца, разобрал свой лагерь с непогрешимой эффективностью и двинулся в путь. В физическом аспекте восхождения была определенная, медитативная чистота, ему не надо было планировать или думать, заполнять голову чем-то. Только шаги: один, второй, следующий. Брюсу нравилось проводить день именно так, и когда солнце начало садиться, Брюс почувствовал легкое огорчение. Но он хорошо продвинулся, так что не стоило изводить себя и тратить слишком много сил. Холод и так достаточно опасен, не нужно бродить в темноте. На такой высоте быстро наступает ночь. Брюс стал подыскивать ровный участок и разбил лагерь при первой же возможности. Спутниковый телефон не выдал ничего, кроме приветственного треска на этот раз, но Брюс все равно продиктовал краткий отчет. Голос у него звучал грубо, резко. Да и понятно, он весь день молчал. Темнота наступала, и Брюс заметил, что замедляется. Долго ставил палатку, долго разворачивал и стелил спальный мешок. Смешно. Ему нужен сон, он будет спать. Какая разница, что там ему снится. Никакой. Он закрыл глаза и заставил себя дышать медленно, ровно, и через какое-то время заснул, как и рассчитывал. И все снова сделалось предсказуемым. Песок, камень, свет. Невыносимая, неизбежная жара. Фигура Супермена на этот раз была неясной, игра теней под горящим взглядом. Но он обрел плоть, приблизившись, положил неостановимую руку на грудь Брюса, посмотрел на него и сказал: — Да что это? Брюс замер. — Что происходит? — Кларк потряс головой, перенес вес на пятки. Но руки с груди Брюса не снял. Хотя бы эта часть сна по-прежнему была правильной, подумал Брюс. — Что я собираюсь сделать? Я что… я собираюсь тебя убить? — Да, — ровно ответил Брюс. — Конечно собираешься. — Что? — Кларк явно был в ужасе, его будто затошнило. — Почему? — Потому что ты хочешь, — сказал Брюс с таким уровнем терпения, что даже сам во сне восхитился собой. — Должен хотеть. — Нет. Нет, конечно не хочу. — Форма сна, его реально форма, по-прежнему держалась вокруг руки Кларка, вокруг Брюса. Брюс почти видел швы, по которым Кларк разорвал ее, так дико отклонившись от сценария. — Бэтмен… Уэйн… — Да, — объяснил ему Брюс. — Хочешь. Должен хотеть. Ты мертв. Кларк побледнел и крепко сжал губы. Брюс не очень понимал почему. Здесь, во сне, все было куда проще, куда легче сказать. Здесь все было ненастоящим, он разговаривал сам с собой. — Ты мертв, — повторил Брюс. — По моей вине. — Я помню это, — медленно сказал Кларк, и по его лицу вдруг пробежало странное пустое выражение, болезненное, обращенное в себя. — Я помню, как умер. Но не из-за тебя, это был не ты, это был… — Он прервался, и его рука наконец соскользнула с груди Брюса, и сон уступил, нехотя и немного. Кларк уставился на руку, потом на себя. А потом прикоснулся к своим ребрам, к грудине, чуть повыше символа на форме. И как будто рана была там все время — она появилась, протекла сквозь ребра, красная, мокрая, зияющая. — Не больно, — пробормотал Кларк. — Конечно не больно, — ответил Брюс. — Ты мертв. И именно по этой причине сон был так важен. Кларк должен был быть жив, чтобы убить Брюса. В первый раз все было таким реальным; оно должно было что-то значить. Обязано. Кларк не мог поймать Брюса в пустыне, заковать в цепи и убить его — если не был бы жив. Важно помнить это. Брюс протянул руку. Он, конечно, не должен был, но цепи исчезли, как и шлем, и он смог. Он смог вытянуть свою руку-из-сна и дотронуться до груди Кларка, хотя это не было частью сна. — Ты мертв, — тихо повторил Брюс. Кларк посмотрел на него, нахмурившись, и Брюс проснулся. Все это ничего не значило, как и в прошлый раз. Брюс знал это. Но почему-то запомнить было трудно. Пустота вокруг, бесконечные панорамы снега стали проклятьем вместо благословения. Раньше опустошить разум было просто, а теперь оказалось сложным его занять. Занять чем-то еще, по меньшей мере. В тот день он не прошел намеченного. Думать было не о чем — только о призрачных лоскутках, оставшихся от сна. Лицо Кларка, его рана, то, как Брюс вытянул руку и прикоснулся к нему. То, как Кларк замер и позволил ему. Брюс не остановился, когда следовало, поэтому пришлось достать светильник, чтобы закончить постановку лагеря. Следовало пожалеть об этом сильнее. Но чем дольше длились его обычные занятия, тем позднее ему предлагалось склониться перед необходимостью и лечь спать. Ситуация со спутниковым телефоном осталась той же. Но он все равно набрал номер, надеясь, что со стороны Альфреда хотя бы останется его попытка дозвониться. А потом, необъяснимо, он уселся перед телефоном и сказал: — Кларк мертв. Трубка затрещал кратким мигом снега от белого шума. — Кларк мертв, — повторил Брюс, — и он мне снится. И снова вспышка статики, и телефон замолк в его руках. Брюс думал о том, чтобы не спать. Он бодрствовал дольше, переносил худшее. Но тогда он не был в горах. А сейчас ему приходилось бороться с холодом, высотой, погодой и низкой концентрацией кислорода в воздухе. Все, что замедляло его реакции или оказывало влияние на трезвость мышления, было еще опаснее обычного, раз в десять. И, конечно, жалко об этом даже думать, но что-то внутри него восставало при мысли о сдаче позиций. О проигрыше собственному разуму. Брюс посидел еще, в холодной темноте и одиночестве. А потом заполз в палатку, закрыл все за собой и нехотя, почти упираясь, заснул. Сон на этот раз сошел с рельс еще раньше обычного. Брюс едва успел почувствовать удушающую жару, падающее сердце при виде неизбежного приближения Супермена, и в этот момент сон слетел с катушек. — Да что за черт, — сказал Кларк, останавливаясь, как вкопанный. Он вытянул руку, но оказался слишком далеко, даже не коснулся Брюса. Брюс почувствовал себя почти обманутым. — Ты знаешь, что делать, — резко сказал он. На одно мгновение ему показалось, что этого достаточно. Кларк сделал шаг вперед, и рука у него была вытянута; но выглядел он больше обалдевшим, чем яростным, совсем не то выражение. — Я помню, что ты сказал в прошлый раз, — согласился Кларк. — Но я все равно не хочу этого делать. Цепи были на нем, совершенно точно, но сейчас уже исчезли. Брюс скорчил гримасу и провел рукой по лицу. — Боже, — пробормотал он. — Бесстыжий. — Что? — Бесстыжий, — чуть громче повторил Брюс. Кларк уставился на него, а потом развел руками, показал, что ничего не понял, что лампочка у него над головой никак не зажжется. — Я, — сказал Брюс. — Это. — Он снова помотал головой. — Вся эта херня с потаканием собственным капризам. Я знаю, как должен закончиться этот сон. Вовсе не так. Просто смешно, он так жаждал прощения, что сделал себе этого кукольного Кларка, построил сон, анимировал его, вдохнул подсознательную жизнь — просто чтобы сказать себе, что все сделал правильно. Кларк посмотрел на него еще секунду пустым взглядом, а потом сузил глаза: — Так это твой сон, — медленно сказал он, а потом, словно нужно было повторить: — Ты… тебе снятся такие сны со мной. Брюс поднял бровь: — Не такие, — пояснил он, потому что обычно все так и было. Обычно Супермен делал то, что было нужно, а не стоял и говорил, что не хочет. В этот момент сон резко вернулся обратно. Цепей не было — они появились. Брюс был спеленут ими, лишен движения, а Кларк — Супермен — стоял перед ним с каменным, убийственным выражением на лице, и его рука покоилась у Брюса на груди. Ничего не поменялось, у Кларка широко раскрылись глаза, только и всего. — И что потом? — тихо спросил он. — Ты меня убиваешь, — сказал Брюс. — Ты вырываешь мое сердце. Но Кларк не последовал этой инструкции. Он продолжил стоять и смотреть на Брюса, а потом сглотнул. — Я бы не сделал такого, — сказал он. — Тебе следует это сделать. — А я не буду, — ответил Кларк, нахмурившись. И во мгновение ока все изменилось. Костюм Супермена исчез; Кларк был просто Кларком Кентом, в джинсах и рубашке в клетку, хотя подсознание Брюса решило не облачать его в очки. А Брюс оказался одет в костюм. Он посмотрел на себя и так и не понял, почему выбрал тот, в котором ходил на благотворительное мероприятие к Лютору. Но причина должна быть. Рука Кларка осталась на своем месте, твердо прижатая к грудине Брюса. — Ты раздражал меня, — сказал Кларк. — Ты собирался навредить мне, ты не слушал меня. Но я не хочу тебя убивать. Ладно? Я не буду вырывать твое сердце. Просто сон. Вот почему такое можно сказать. Вот почему это разрешено. — Ты уже это сделал, — мягко сказал ему Брюс. Кларк нахмурился, не понимая, а потом запоздало посмотрел на свою грудь. На рану, что его убила: она снова была там, открылась: глубокая, тошнотворная, заметная. А потом он снова поднял взгляд, и в его глазах не было ужаса или злости, он был уверен, он что-то искал. — Брюс, — сказал он, и Брюс проснулся. — Это не он, — сказал Брюс спутниковому телефону. — Не он. Телефон зашипел и щелкнул — явно не убежденный. Но это был не Кларк. Это не мог быть Кларк. Кларк мертв. Высота, гипоксия, подсознательная реакция на пограничность этого опыта; одиночество, бесконечный слепящий снег, ощущение полной отделенности от всего знакомого. Еще один день похода, максимум — два, и он пройдет самые высокие пики. Он начнет спускаться, телефон снова заработает, и его разум не будет метаться из крайности в крайность. Все это имело смысл. Но взвешенная, рассудочная логика этого мира не смогла помешать ему почувствовать нечто вроде ожидания, покалывающего желания, когда он забрался в мешок и закрыл глаза. И, конечно, ему приснился Кларк. Он ожидал камней, прохода, жары. Но ничего не было. Каким-то образом это был другой сон. Комната. Кухня, стол. Кларк сидел за ним, подставив лицо льющемуся сквозь окна солнечному свету, будто и не знал вовсе, что Брюс тут. Как будто он уже существовал, до того, как прибыл Брюс. Это было лишено смысла. Потом Кларк моргнул, увидел Брюса и повернулся на стуле. — А вот и ты, — сказал он. — Долго ждешь? — сухо спросил Брюс, потому что все это было невозможно. Это был сон Брюса. Но Кларк посмотрел на него так, словно задумался над ответом. — Да вроде нет, — наконец сказал он. — Я даже не уверен, что был здесь, пока не было тебя, раньше. Я не думаю, что в первую нашу встречу бодрствовал, но сейчас я тут. Брюс резко осмотрелся: — Нет, тебя нет. — Да я не имею в виду, что я совсем в сознании, — немного раздраженно проговорил Кларк, и уголок его губ поднялся. — Но раньше меня… не было. — А сейчас ты есть. Кларк закусил губу и отвернулся. — Брюс, — медленно произнес он. — Ты все время говоришь мне, что я мертв. Но я в этом не уверен. Нет, прекрати. — Брюс с холодящим душу ужасом увидел, что рана снова расцветает на груди Кларка, становится реальностью, кровь льется на кухонный стол. — Нет, — твердо сказал Кларк, вставая, и быстрой метаморфозой сна кровь исчезла, а клетчатая рубашка снова сделалась чистой и нетронутой. — Брюс, не надо. — Не мертв, а просто спишь? — спросил Брюс с поднятой бровью. Ему захотелось смеяться, показать Кларку, как все это нелепо, но почему-то он не решился рисковать. — Мы закопали тебя в землю, Кларк. Я был там. — Мне может причинить вред ограниченное число вещей, — заспорил Кларк. — Когда такое случается, иногда нужно время. Ядерная боеголовка… — В тебя попали ядерным зарядом? — не удержался от вопроса Брюс. Он помнил свет, но он точно не знал, попала ли ракета в Кларка. — Да. Видишь? В меня попали ядерным зарядом, и я восстановился. Но на это ушло несколько минут. Нет, невозможно. — Прошло больше времени, — услышал Брюс свой голос. — Но если я просто в криптонской коме, — сказал Кларк, — то все обретает смысл. Я понемногу из нее выхожу. Я вышел так сильно, что попал сюда, чем бы это ни было. В это место, где ты оказываешься, когда спишь. — Это нелепо. Кларк скрестил руки и поднял бровь: — Нелепее, чем все то, что случилось с нами? Удачный аргумент, пришлось это признать. Но, во всяком случае, не вслух. — Если отложить в сторону все остальные прорехи в твоей теории, — Брюс позволил своему тону прозрачно намекнуть на то, что прорех было порядочно, — почему ты здесь? Почему со мной? Кларк посмотрел на него, сглотнул и тихо произнес: — Потому что я тебе снюсь. — Он поколебался, закусил щеку изнутри и позволил паузе растянуться; а потом развел руками, указывая на дом: — Посмотри, где мы. Это мой дом, Брюс. Ты тут никогда не был. — Нет,t — согласился Брюс. — И насколько нам известно, все это может вообще не быть твоим домом. Кларк открыл рот, потом явно нехотя закрыл его снова и раздраженно выдохнул через нос: — Ну ладно. Хорошо. Тогда с кем ты споришь прямо сейчас? — С собой. — Ответ был очевиден. — С той частью меня, которая хочет, чтобы это оказалось правдой, и неважно, сколько во всем этом смысла, — остро закончил он. Кларк беспомощно на него уставился, а потом потряс головой: — Когда я выберусь из этого гроба и начну шутить про бондаж и твои цепи, ты будешь чувствовать себя глупо, потому что не верил мне. Тон у него был сухой, как будто все это должно было быть смешным. Но Брюс слишком завис на первой части, чтобы смеяться над второй: — Ты не… ты не чувствуешь его? — Что? — спросил Кларк, а потом догадался. — Гроб? Нет, я… это просто догадка. Ты сказал, что вы похоронили меня, вот и все. Я не соврал, я только начинаю просыпаться. Здесь, рядом с тобой, разговоры? Я тут ближе всего к пробуждению. Я думаю, это помогает. — Мгновение он поколебался, сузил глаза, а потом произнес: — И это прозвучало так, будто ты начинаешь мне верить. Ах, если бы вера Брюса имела влияние на факты. — Давай решим, что это возможно. Если ты жив, то почему это происходит? Почему ты до сих пор не вернулся? Кларк на мгновение смутился. А потом будто заглянул в себя, чуть нахмурился. — Я думаю, это трудно, — медленно произнес он. — Я устал, а здесь темно. — Кларк не сдвинулся с места, но сон вокруг него изменился со вспышкой. Кухня исчезла, стол вместе с ней, а они стояли в поле на расстоянии вытянутой руки, и вокруг покачивались золотые колосья пшеницы. — Мне нужно солнце, — сказал Кларк, щурясь, светясь от лучей. И в этот момент его слова показались глубокой, неизбежной правдой, почти тавтологией. Брюс смотрел на него — в ярком солнце, в бесконечном тепле и думал, что его разум будто бы раз за разом пытался сымитировать эту ситуацию, затаскивал Супермена в пещеру, а он выходил к Брюсу и к свету. — Но я справлюсь, — добавил Кларк. Он вытянул руку, ткнул Брюса в предплечье и ухмыльнулся: — Я справлюсь, и ты увидишь. Тебя ждут шутки про бондаж, очень много шуток. Ухмылка осталась, а потом начала исчезать, совсем чуть-чуть, и Брюс понял, что затянул с ответом. — Я… мне кажется, я никогда не видел, как ты улыбаешься, — тихо и со слегка отсутствующим видом сказал Брюс, не в силах отвести взгляд. Он протянул руку, и это, невозможное, оказалось возможным во сне: он прикоснулся к лицу Кларку, осторожно потрогал ямочку на щеке, и та исчезла. — Интересно, ты и правда так улыбаешься? Ухмылка ушла. Брюс посмотрел на место, где была ямочка, с сожалением, ему хотелось смотреть еще. А потом он встретился глазами с Кларком и вдруг понял, что все еще прикасается к его щеке. Кларк уставился на него в удивлении — глаза расширены, лицо розовое. Он сглотнул раз, другой, а потом повернулся, медленно и намеренно — в ладонь Брюса, а не прочь. — Брюс, — выдохнул он. И Брюс проснулся. Еще один день похода, сказал себе Брюс, два — максимум. Он уложился в один. Было просто задать бодрый ритм и придерживаться его. Он чувствовал себя хорошо, полным энергии. Отдохнувшим. Брюс приглядывал за небом, и его чаша расширялась, а горы по обе стороны постепенно уступали. Когда они отступили достаточно, почти наверняка, он остановился и разбил лагерь, с зубодробительной точностью, а потом позволил себе достать спутниковый телефон. Он поставил на это, но все же успешное соединение почти оказалось сюрпризом. Тон Альфреда подразумевал те же эмоции. — Сэр? Я думал, что вы не позвоните еще в течение часа. Все в порядке? Брюс посмотрел на опускающееся солнце, вдруг понимая, что оно даже не зашло за самый высокий пик на западе. — Решил разбить лагерь пораньше, — ровно ответил он. — Понимаю, — медленно ответил Альфред. — Вы не ранены? — Я в порядке, — сказал Брюс. — Утром начну спускаться. — Как скажете, сэр, — согласился Альфред. Брюс задержался посмотреть на то, как облачко пара изо рта растворяется в воздухе перед ним. Он собирался дать Альфреду приблизительные данные по ветру, да только смотрел он через горы. На теплую краснеющую полосу света у горизонта (садящееся солнце) и свет, падающий персиковыми, розовыми, золотыми оттенками на снег; сгущающиеся синие тени. Тут и вправду было красиво. — Еще кое-что, — сказал он вслух. — Если тебе не трудно, пожалуйста, свяжись с Мартой Кент. Я бы хотел поехать к ней в Канзас, когда вернусь обратно. — Разумеется, сэр. — На ферму, — Брюс почувствовал острую необходимость уточнить. Пауза. — Постараюсь быть точным, сэр, — наконец ответил Альфред, и сквозь его обычный сухой тон голоса явственно послышалось удивленное любопытство. — Спасибо, Альфред. Он все-таки поставил Альфреда в известность о погодных условиях, своих запасах, том, как работает оборудование (работало отлично); а потом они разъединились, и Брюс аккуратно убрал телефон. Будет ли дом выглядеть так, как во сне? Он не знал, о чем думать, на что надеяться. Но кто знает, вдруг это не невозможно. Брюс устроился в спальном мешке с непривычной легкостью в груди; и перед тем, как заснуть, он подумал одно: как уютно, как… тепло.