Lover

На пароме рядом с автобусом стоит большой чёрный лимузин. За рулём — шофёр в белом костюме. Это чёрный, похожий на катафалк автомобиль. Между шофёром и пассажирами — стеклянная перегородка. Есть ещё откидные сиденья. Внутри просторно, как в комнате. В лимузине сидит элегантный мужчина и смотрит на меня. Не белый, но одет по-европейски — в легкий светлый костюм. Он так и ест меня глазами. Впрочем, на таких парней как я всегда так смотрят. Последние три года я замечаю, что и мужчины на меня смотрят, оглядываются на улице, а друзья матери любезно просят зайти к ним выпить чаю, пока их жены играют в теннис в спортивном клубе. Я мог бы ошибиться, решить, будто я тоже красив, как женщины, на которых оглядываются, как красивые женщины — ведь на меня действительно оглядываются многие. Но я-то знаю, дело тут не в красоте, а в чём-то другом, да, в другом. Быть может, это особый дар: я кажусь таким, каким мне хочется казаться, и красивым — если надо, чтобы я был красивым, и хорошеньким — для семьи, только для семьи, не более того, я всегда могу сделаться таким, каким окружающие хотят меня видеть. И поверю, что это действительно я. Поверю, что очарователен. И едва поверю, стану для человека таким, каким ему хочется видеть, это ясно. Очаровательным я буду даже при мыслях о смерти, об убийстве старшего брата. Я боюсь его. Иногда мне кажется, что он задерживает свой извращённый взгляд на мне недопустимо долго. Рассматривает меня, будто замышляя в своей голове что-то очень нехорошее. Я уже не ребенок. Мне кое-что известно. Известно, что молодого парня вроде меня делают красивым не костюмы, не косметика, не дорогие кремы. Я знаю, дело не в этом. Но в чём — не знаю. Знаю только: все парни не там ищут. Я видел много белых парней на центральных улицах города. Есть очень красивые, белокожие, здесь они заботятся о своей красоте больше, чем где бы то ни было. И ничего не делают, занимаются только собой; берегут себя для Европы, для белых любовников, для отдыха в Италии, для долгого отпуска — шесть месяцев раз в три года, когда они смогут наконец рассказать знакомым о том, как им живется здесь, рассказать о загадке жизни, о том, как работают их знакомые, о своих слугах, о буйной зелени, о балах, белых виллах — таких огромных, что там можно заблудиться. Они ждут. Носят красивую одежду, открывающую как можно больше тела. Смотрятся в зеркала. В полумраке белых вилл они подолгу смотрятся в зеркала, думая о будущем и чувствуя себя героями романов, а их гардеробы набиты ненадеванными костюмами, они нанизывают их на вешалку, как на нить времени один за другим — долгие дни ожидания. Они не удовлетворены собой и сами в этом виноваты: я всегда знал, в чём их главная ошибка. Нельзя вызвать желание. Либо оно есть в парне, либо нет. Его видишь с первого взгляда — или же понимаешь, что его нет и не было. Сразу чувствуется в парне сексуальная привлекательность или её отсутствие. И это тоже пришло ко мне еще до познания.

.

Семнадцать с половиной лет. Тело худенькое, почти тщедушное, бледно-розовая пудра и светлая помада. И наряд, который мог бы вызвать смех, однако никто над ним не смеётся. Я знаю: в этом весь я. Пока ничего не ясно, но в моём образе уже есть всё, чему суждено сбыться, я вижу это по глазам людей, в их глазах — моя судьба. Элегантно одетый мужчина вышел из чёрного автомобиля и закурил английскую сигарету. Он смотрит на парня в фетровой женской шляпе. Медленно приближается к нему. Заметно, что он смущен. Сначала даже не улыбается, только предлагает ему сигарету. Пальцы его слегка дрожат. Между ними преграда — они из слишком разных миров, он должен ещё преодолеть этот барьер, потому его и бьёт нервная дрожь. Он отвечает, что не курит. — Нет, благодарю вас. И ничего больше, не просит оставить его в покое. Теперь мужчине уже не так страшно. И он говорит ему: — Это словно чудесный сон. Парень не отвечает. Действительно, стоит ли отвечать, и что, собственно, он может сказать? Он ждёт. Тогда мужчина спрашивает: — А откуда вы едете? Парень объясняет — его мать преподает в женской школе в том небольшом городке, откуда он родом. — Как вас зовут? — Поинтересовался мужчина. — Тэён, а вас? — Джэхён. Мужчина на минуту задумывается, а затем говорит, что много слышал о его матери. Он повторяет: — Вот удивительно, встретить вас на этом пароме. В столь ранний час, такой красивый юноша, нет, вы себе не представляете, до чего это неожиданно. Шляпа вам идёт, очень идёт, это даже… ммм… оригинально… женская шляпа, ну и что? Такой хорошенький юноша может всё себе позволить. Тэён смотрит на него. И спрашивает, откуда он. — Недавно из Парижа. — Отвечает Джэхён. Тэён спрашивает, кто он. Кореец, его родители из Южной Кореи, из Инчхона. — Позволите ли вы довезти вас после парома? Парень кивает. Джэхён велит шоферу взять его вещи и отнести их в черный автомобиль. Кореец. Сын одного из немногих корейских дельцов, которые держат в своих руках все дома, всю недвижимость. И так случилось, что в тот день этот мужчина пересекал залив, направляясь в ту же сторону, что и Тэён. Он садится в черный автомобиль. Хлопает дверца. Вдруг почему-то возникает смутное чувство потерянности, странной усталости; блеск солнечных лучей на воде слегка потускнел, шума уже не слышно, всего Тэёна будто бы окутал густой туман.

.

Это случилось очень скоро. Каждый день Джэхён встречал Тэёна у дверей лицея и отвозил в пансион. А однажды в четверг после полудня подъехал к пансиону. И увёз его в черном автомобиле. Они приехали на одну из улиц Сеула. Остановились напротив бульваров, соединяющих кварталы с центром. Широкая, словно в Америке, улица кишит трамваями, автомобилями. Только что перевалило за полдень. Тэён улизнул с прогулки, обязательной для воспитанников пансиона. Квартирка в новом доме в южной части города. Обставлена, можно сказать, на скорую руку, в основном мебелью в стиле «модерн». — Я не сам выбирал мебель. — Говорит Джэхён. В кабинете полумрак, но поднять жалюзи Тэён не просит. У него нет никакого определенного чувства — ненависти или отвращения; но это, наверное, уже и есть желание? Он не знает. Когда Джэхён вчера вечером попросил его прийти, он сразу же согласился. Парень чувствует, что оказался именно там, где ему следует быть, да, и именно там. Ему немножко страшно, — видно, так и должно быть, так бывает со всеми, почему же не с ним? Он внимательно всматривается, вслушивается, будто впитывает в себя свет и уличный шум, проникающий в комнату. А Джэхёна бьет дрожь. Сначала он смотрит на Тэёна, словно о ждёт, чтобы он заговорил первым, но он молчит. Джэхён тоже не двигается, не пытается раздеть его и наконец говорит, что любит его, любит как безумный. Он произносит это тихо-тихо. И опять умолкает. Тэён не отвечает. Он мог бы сказать, что не любит его, но молчит. И вдруг Джэхён понимает, вот так, сразу, что он не знает Тэёна и никогда не узнает, что он просто не может себе представить такую бездну порочности. И, как ни старайся, Тэёна не покорить, никогда он не будет принадлежать только ему… Тэён всё решает сам. Уже решил. Джэхён-то не знает, но Тэён понял: тогда, на пароме, он уже нравился ему. Да, он ему нравился, и всё теперь зависит только от Тэёна. — Было бы лучше, если бы вы меня не любили. Ну ладно, вы любите меня, но всё равно ведите себя как с другими женщинами или парнями. — Говорит Тэён. Джэхён смотрит на него с ужасом и спрашивает: — Вы этого хотите? Тэён кивает. Джэхёну уже больно, и здесь, в комнате, он впервые не скрывает этого. Он говорит, что Тэён никогда его не полюбит, он уже в этом уверен. Тэён не возражает. Сначала говорит: не знаю. Потом слушает молча. — Я так одинок, просто чудовищно одинок со своей любовью. — Я тоже одинок. — Говорит Тэён и не продолжает. — Вы с кем угодно пошли бы так же, как пошли сюда со мной? — Спрашивает Джэхён. — Откуда мне знать, — отвечает Тэён, — я ещё никогда не ходил с мужчиной к нему домой. Тэён просит его ничего больше не говорить, хочет, чтобы он всё делал как с другими женщинами, которых приводит сюда. Молит только об этом. Джэхён сорвал с него одежду и отшвырнул, сорвал нижнее бельё и несёт его, обнаженного, на постель. Тэён привлекает его к себе тихонько, терпеливо и начинает медленно раздевать. С закрытыми глазами. Медленно-медленно. Джэхён пытается ему помочь. — Не шевелись. — Просит Тэён. — Я сам. Я хочу сам. И раздевает его. Потом просит повернуться, и Джэхён поворачивается на постели, но совсем тихонько, легко-легко, будто боится чего-то. Восхитительно нежная кожа. Тело Тэёна худое, слабое, лишённое мускулов, словно тело больного или выздоравливающего, безволосое, в нём нет ничего мужского, кроме полового признака, такое хрупкое, будто женское, оно незащищённое, страдающее. Тэён не видит лица Джэхёна. Не смотрит на него. Только гладит. Гладит нежную оболочку члена, ласкает золотистую кожу, отдается новому, незнакомому ощущению. Джэхён стонет, всхлипывает. Захлёбывается своей невыносимой любовью. И, не переставая будто задыхаться своими чувствами, делает это. Сначала Тэёну больно. Но потом боль исчезает, уступает место чему-то другому, медленно покидает его, тонет в волне наслаждения. Наслаждение окутывает Тэёна. Словно безбрежное, ни с чем не сравнимое море. Тэён понятия не имел, что от этого идёт кровь. — Тебе было больно? — Спрашивает Джэхён. — Нет. И Джэхён говорит, что счастлив. Он вытирает кровь, моет меня. Я смотрю, как он это делает. Такое чувство, будто он возвращается ко мне, вновь становится желанным. Я только не понимаю, как у меня хватило сил пойти наперекор запрету матери. Мы смотрим друг на друга. Он целует мою шею, грудь и живот. Спрашивает, почему я пришёл. Я говорю: так было нужно, это вроде бы долг. Мы впервые беседуем. Я рассказываю ему о своих братьях. И говорю, что у нас нет денег. Ничего больше нет. Я вдруг понимаю, что хочу его. Ему жаль меня; нет, говорю я, нет, не надо меня жалеть, никого не надо жалеть, кроме моей матери. — Ты пришёл, потому что у меня есть деньги? — Спрашивает Джэхён. Я отвечаю, что хочу его вместе с деньгами, с автомобилем и с деньгами, и откуда мне знать, что бы я сделал, если бы все было иначе. — Хотел бы я тебя увезти, уехать бы вдвоем. — Говорит Джэхён. — Пока я ещё не могу покинуть мать, иначе умру с горя. — Не повезло мне с тобой, но я всё равно дам тебе денег, не беспокойся. — Вздыхает Джэхён. Он снова вытянулся на постели. Мы умолкаем. Громкий уличный шум врывается в окно, он сохранился в памяти — так в кинофильме слишком громкий звук заглушает всё. Я очень хорошо помню: в комнате темно, мы лежим молча, и нас захлёстывает шум большого города, комната плывёт в этом гуле, погружённая в городскую суету. На шторах мелькают тени людей, идущих мимо по залитым солнцем тротуарам. Огромные толпы людей. От жалюзи на тенях ровные полосы. День клонится к вечеру, за окном нарастает шум, толпа велика, разноголоса. Ночью городом правят развлечения и удовольствия. Вот сейчас сядет солнце и наступит ночь. Нашу кровать отделяют от улицы лишь жалюзи да полотняная штора. Никакой преграды между нами и людьми на улице нет. Но они и не подозревают о нашем существовании. А до нас доносится гул их голосов, звук их шагов, подобный зову сирены, печальный, надломленный голос, которому нет ответа. В комнату проникают запахи леденцов, поджаренных земляных орехов, корейского супа, жареного мяса, трав, жасмина, пыли, курений, в городе пахнет деревней, затерянной в джунглях, пахнет лесом. Я вдруг вижу его в черном шелковом халате. Джэхён сидит в кресле, пьет виски и курит. Он говорит, что я спал, а он тем временем принял душ. Я и не заметил, как уснул. Он зажигает лампу на низком столике. И вдруг я думаю о нём: это человек с устойчивыми привычками, он, наверное, довольно часто приходит в эту комнату и много занимается любовью; этого мужчину преследует страх, он занимается любовью с разными женщинами, чтобы одолеть свой страх. — Мне нравятся думать, что у тебя много женщин, нравится принадлежать к их числу, ничем не выделяясь. — Говорю я. Мы смотрим друг на друга. До него доходит смысл сказанного. Взгляд сразу становится другим, глаза мутнеют, в них — боль, смерть. Я прошу: иди ко мне, возьми меня опять. Джэхён подходит. От него приятно пахнет английскими сигаретами, дорогими духами и ещё медом: кожа впитала запах шелка, лёгкой шелковой ткани, отдающей какими-то плодами, теплый золотистый запах; и я хочу его. — Я хочу тебя. — Почти шёпотом говорю я. Джэхён просит меня потерпеть ещё немного. И говорит — говорит мне, что сразу, ещё на пароме понял: я буду таким после своего первого мужчины, всегда буду любить любовь; он уже знает, я стану изменять ему, как и всем мужчинам, с которыми буду близок. И добавляет, что сам навлёк на себя такое несчастье. А я счастлив всё это слышать и не скрываю радости. Джэхён делается грубым, ибо сознает всю безнадежность своей любви, и набрасывается на меня, кусает шею, выкрикивает бранные слова. Я закрываю глаза от острого наслаждения. Думаю: ему можно довериться, это ведь всё, что он умеет в жизни — только любить, а больше ничего. Какие опытные, какие чудесные, восхитительные руки! Ясно, мне повезло: для него это едва ли не профессия; сам того не ведая, Джэхён точно знает, что надо делать, что говорить. И называет меня шлюхой, мерзавцем, своей единственной любовью — именно так он должен говорить. Так говорят, когда дают волю словам, дают волю телу, и оно само ищет, находит, берёт то, что хочет, и тогда всё прекрасно, осечки быть не может, всё тонет в неистовом потоке желания. Шум города так близко, рядом, я слышу, Джэхён касается планок жалюзи. Слышу шаги, будто толпа идёт через нашу комнату. Я ласкаю его тело под этот шум, под шорох шагов. Нас окружает необъятное море, уходит, вздымается, приближается вновь. — Ещё, ещё. Делай так со мной. — Прошу, срываюсь на стоны. И он повиновался. Прямо так, в липкой крови. И от этого действительно можно было умереть. Просто можно было умереть. Джэхён зажёг и дал мне сигарету. Потом приблизил свои губы к моим и заговорил со мной тихо-тихо. И я так же тихо отвечал ему. Сам он ничего не знает, и я рассказываю ему, вместо него, — он не знает, а я рассказываю об утонченности его ласк. Наступает вечер. Джэхён говорит, что я на всю жизнь запомню этот день, воспоминание не угаснет и тогда, когда я совсем забуду его, забуду даже его лицо, даже имя. Я спрашиваю, вспомню ли этот дом. Он отвечает: взгляни вокруг, повнимательнее. Я гляжу. — Ничего особенного, так же, как везде. — Да, — говорит он, — как везде, как всегда. Кажется, будто в этой комнате только что произошла беда, катастрофа. Джэхён спрашивает, о чём я думаю. Я отвечаю: о матери, о том, что она убьёт меня, если узнает правду. Я вижу — ему приходится сделать над собой усилие, и наконец он говорит, что прекрасно понимает мою мать, говорит — это позор. И ещё: на её месте я бы не пережил, даже если бы мы поженились. Я смотрю в глаза ему, он — мне. А он, оказывается, гордый. Мы улыбаемся друг другу. Я спрашиваю его, всегда ли бывает так грустно потом. — Это потому, что мы занимались любовью днём, в самую жару. Потом всегда очень тяжело, — отвечает Джэхён, он улыбается, — любят люди друг друга или нет, всё равно потом тяжело. — К ночи всё обычно проходит, а скоро уже наступит ночь. — Добавляет он. — Нет, это не только из-за жары, ты ошибаешься, это моя грусть, я её ждал, она идёт от меня самого. Говорю, что всегда был грустен. Это видно даже на снимках, где я совсем маленький. А сегодня моя всегдашняя грусть так на меня похожа, её можно было бы назвать моим именем. Сегодня, говорю я, эта грусть — благо, ведь со мной наконец случилось то самое несчастье, что предрекала мне мать, вечно вопиющая в пустыне своей жизни. Я не очень хорошо понимал её слова, но эта комната — именно то, чего я ожидал. Я говорю, говорю и не жду ответа. Говорю: мать выкрикивает свои пророчества, будто посланница Божья. Она кричит, что не надо ничего ни от кого ждать: ни от людей, ни от властей, ни от богов. Джэхён глядит, не сводя с меня глаз, смотрит, как шевелятся мои губы, гладит мое обнаженное тело, может быть, даже не слушает, не знаю. Я говорю: случившееся со мной — не только мое несчастье. Рассказываю, как нам было тяжело — питаться, одеваться, жить на одно только жалованье матери. Говорить всё труднее. Джэхён спрашивает: и как же вы жили? Я отвечаю, что мы остались без крова, нищета подточила сами опоры семьи, и наше прибежище рухнуло, каждый делал всё, что хотел. Мы потеряли стыд. Вот почему я здесь, с тобой. Он уже лежит сверху и погружается в меня всё глубже. Мы лежим так, неразрывно спаянные, и тихонько постанываем в окутывающем нас уличном шуме. Ещё слышим его. А потом больше не слышим. Джэхён целует мое тело, и я плачу. Он утешает меня поцелуями. Дома я не плакал никогда. Сегодня, в этой комнате, слёзы приносят утешение, что бы ни случилось со мной в прошлом, да и в будущем тоже. Я плачу. Уткнувшись мне в плечо, он тоже плачет оттого, что плачу я. Сквозь жалюзи я вижу — спустился вечер. Шум снаружи всё сильней. Улица гомонит громче, не так глухо. В фонарях загорелись розоватые лампочки.