Regrets of the tree

      Сюэ Чжэнъюн как раз был на тренировке, когда к нему по воздуху подплыл знакомый цветок крабовой яблони.       — Ха! — хмыкнул он, прервав своё занятие, и подхватил маленький цветок, — Даже не удосужился сам прийти, Юйхэн? Когда ты успел стать таким ленивым? — посмеиваясь, пробормотал себе под нос мужчина, снял золотой сгусток света с тычинок и поместил его в ухо.       Внезапно улыбка пропала с лица главы пика. Он нахмурился, застыв на секунду с обеспокоенным и самую малость испуганным выражением.       Голос, раздавшийся из цветка точно принадлежал его другу, в этом не было никаких сомнений, но всё, что было в послании включало в себя только: «Сюэ… Чжэнъ… юн» и не то вздох, не то кашель… Всё это звучало так, будто человеку, приславшему это было трудно дышать, а раз он не пришёл сам, воспользовавшись своей техникой для связи, значит, действительно случилось что-то серьёзное.       Долго мужчина раздумывать не стал, а сразу поспешил в Павильон Алого Лотоса.       Мо Жань, слонявшийся без дела в ожидании начала занятий, издали увидел своего дядю, спешащего в неизвестном направлении.       — Дядя! У нас что, пожар что ли? — засмеялся парень, подбегая к старшему родственнику, но увидев его состояние, сразу осёкся. — Что случилось?       — Беда с Юйхэном. — простой и короткий ответ поразил Мо Жаня… Беда? Какая? И как? Что могло произойти с этим человеком в его собственном доме?       — Я с тобой пойду. — юноша не совсем понимал свои чувства, ведь он ненавидел эту ледышку до глубины души, но что-то словно толкало его в спину, шепча: «Защити его. Он не должен страдать.» Вероятно, решил Мо Жань, он просто не может подавить свою собственническую натуру. Да, именно. Только он, этот достопочтенный, имеет право делать Чу Ваньнину больно. Больше никто. — Дядя, давай полетим на мечах? Так быстрее.       И пара заклинателей тут же взмыла в воздух.

***

/Немногим ранее/

      Чу Ваньнин открыл глаза. Утро выдалось погожим, ветра почти не было, за окном на водной глади пруда тихо покачивались алые лотосы. Ничто не нарушало идиллии, лишь где-то вдалеке смеялась кучка подростков, запускавших воздушного змея. Видимо, их занятия ещё не начались. Даже отчётливее голосов юных заклинателей слышалось пение птиц, а по воздуху неторопливо растекался тонкий аромат хайтана.       Ночью мужчина боролся с внезапно накатившей лихорадкой. Это не было чем-то необычным: он всегда легко заболевал, потому что никогда не прилагал должных усилий для защиты от холода или дождя. Даже зонт иногда забывал взять, а про защитные барьеры и говорить не приходится. Чу Ваньнин привык к самолечению, а потому к утру с помощью духовной энергии он уже более или менее поставил себя на ноги. Увы, если бы не раны, полученные в священном озере, всё было бы куда проще.       Юйхэн привычно быстро привёл себя в порядок и, с некоторым трудом отыскав среди гор инструментов и чертежей свою заколку для волос, собрал по обыкновению идеальный высокий хвост. «Надо бы всё же сходить к Тяньлану.» подумал мужчина, но тут же добавил про себя: «А впрочем, не всё ли равно? Это всего лишь несколько царапин, само заживёт». Вчера он и его ученики вернулись из путешествия к озеру Цзиньчэн, а «несколькими царапинами» именовались глубокие рваные раны от колючей лозы. Мужчина направился к выходу.       Что-то не так.       Чу Ваньнин почуял неладное, сделав всего несколько шагов по комнате.       Что-то, определённо, не так.       Ноги будто стали тяжелее и еле-еле передвигались. Пока что это чувство возникло только в стопах и лодыжках, но уже через пару минут оно добралось до колен. Юйхэн с трудом подошёл к столу, заваленному бумагами и какими-то железками — будущими ночными стражами. Внезапно тело пронзила боль, а странные ощущения лишь усилились и добрались уже до середины бёдер.       Заклинатель больше не мог сдвинуться с места. Ног он уже не чувствовал. Тихо выругавшись, Чу посмотрел вниз и не поверил своим глазам.       «Какого чёрта?!»       Почему он вдруг начал обрастать деревянной коркой?! Да ещё и отполированной! Нет, постойте… Это не оболочка! Это он сам становится подобием статуи!       Юйхэн был шокирован и напуган. Он никогда не был человеком, который трясётся за свою жизнь, но тот, кто говорит, что совсем не боится смерти — лжец. Он бы умер без тени сомненья и сожалений на поле боя, защищая тех, кто ему дорог, свои принципы и свой дом, но сейчас… Чу Ваньнин подумал о Сюэ Чжэнъюне, том, кого единственного из всех людей вокруг он мог назвать другом, кто не боялся колких льдинок в голосе… Подумал он и о мадам Ван, которая всегда была добра… Подумал о своих учениках: о вечно крутящемся вокруг него Сюэ Мэне, тихом, но очень послушном Ши Мэе и о Мо Жане, с которым они так и не поговорили о том случае с веткой редкого дерева… Он так и не успел извиниться за через чур жестокое наказание… Так и не смог помириться с человеком, которого любил больше жизни… Эти люди стали для него семьёй за годы, проведённые вместе, и так внезапно покидать их было больно.       «Так тебе и надо. Ты заслужил это, Чу Ваньнин. Годами ты прятался в панцирь, и вот судьба смилостивилась, даровав тебе настоящюю оболочку! Нет, даже лучше: ты сам станешь бесчувственным куском дерева, ведь об этом ты мечтал так долго?! Мечтал забыть, что ты тоже человек, и прятал сердце подальше, так вот, получай!» заклинатель ругал себя, как мог. «Теперь ты жалеешь, что не сказал «Спасибо» и «Прости» тем, кто должен был услышать это от тебя. Жалеешь, что больше не увидишь тех ямочек на щеках и глубоких тёмных глаз с фиолетовым отливом. Что ж… Пусть так. Всё равно я не думаю, что кто-то будет слишком переживать по поводу моей гибели…»       Мужчина не знал наверняка, что происходит с его телом, но чувствовал, что это конец. Распространение этой чертовщины лишь ускорялось, боль усиливалась, а остановить он это никак не мог, лишь беспомощно наблюдал, ощущая, как деревенеют его внутренности и плоть, медленно и мучительно умирал… Пока его руки ещё слушались, он создал цветок яблони. Может, хоть так он успеет попрощаться?       — Сюэ… Чжэнъ… юн, — чёрт, оно добралось до лёгких. Ладно, будь, что будет. Цветок отправился в путь, повинуясь приказу.       Едва дыша, дрожащей рукой Чу Ваньнин дотянулся до кисти, валявшейся рядом с тушью на столе, обмакнул её в чёрную вязкую смесь и вывел на ближайшем листе бумаги: «Прости меня…». Дальше получилась длинная полоса: кисть выпала из потерявших силу и гибкость пальцев и мазнула по тонкому листу, перекрыв иегроглив «Мо».       «Что ж, наверное, так даже лучше…» решил Юйхэн, глядя на свою работу.       Дышать стало почти невозможно. Сознание ускользало от заклинателя, мысли путались, застывали на ходу. Больно. Страшно. И ужасно одиноко…

***

      Сюэ Чжэнъюн с племянником приземлились у места, где должен был быть защитный барьер вокруг Павильона Алого Лотоса. Но его не было. Вот теперь они не на шутку испугались: старейшина Юйхэн никогда в жизни бы не снял барьер без крайней необходимости. Двое заклинателей бегом бросились к дому.       Тихо.       Эта тишина настораживала, ведь будь здесь хотя бы звуки борьбы или чей-то болезненный стон, то было бы понятно, с чем они имеют дело. Но это гнетущую, пугающую тишину нарушало только пение птиц за окном.       — Юйхэн? Юйхэн, ты здесь? — никто не отозвался на оклик главы.       — Учитель? Учитель! Где Вы?!       Мо Жань первым вбежал в жилище своего наставника.       Взгляд юноши метался по комнате и вдруг заметил знакомую фигуру в белых одеждах. На секунду он обрадовался, но вдруг вспомнил о тишине… «Почему он ничего не говорит? Мы ведь так бесцеремонно вторглись в его дом, разве он не должен возмутиться? Ну, хоть как-то отреагировать…»       — Дядя, посмотри туда! — Сюэ Чжэнъюн с племянником подбежали к неподвижному силуэту возле стола.       Картина, открывшаяся перед ними, была столь же прекрасна, сколь и печальна: деревянное изваяние без единого заусенца и лишних неровностей застыло навечно в нестандартной для статуй позе: фигура слегка склонилась над столом, левой рукой опершись на него, а пальцы правой руки выглядели так, словно только что держали кисть. Сама кисть лежала на столешнице, тушь на ней ещё не успела засохнуть, а рядом с ней кривоватым, не таким идеальным, как обычно, но всё же знакомым почерком Чу Ваньнина было выведено: «Прости меня…», остаток предложения прочесть уже невозможно из-за случайной кляксы.       Мо Жань вгляделся в лицо своего учителя: острые его черты были по-прежнему невероятно красивы, но в застывших деревянных глазах плескалась невыносимая му́ка, а складочку между бровей уже никак нельзя разгладить. Юноша никогда раньше не видел такое выражение у Чу Ваньнина… Сожаление?       — Это ведь розыгрыш?..       — Нет, Жань-эр, он никогда так жестоко не шутил… — Сюэ Чжэнъюн был подавлен. Он решил сходить за женой и старейшиной Тяньланом, оставив племянника присмотреть за Юйхэном.       Вейюй остался наедине со своим невезучим учителем и воспользовался моментом, чтобы рассмотреть его поподробнее. Неожиданно он обнаружил странные полосы на щеках статуи с утолщениями снизу… Это были слёзы. Одна была уже на подбородке, а вторая застыла, пройдя лишь половину своего пути. Только сейчас юноша заметил пару-тройку мокрых пятнышек на бумаге, лежавшей на столе, как раз рядом с надписью.       «Прости меня…»       «Ваньнин, значит, вот какие твои последние слова? У кого же ты, столь гордый, безжалостный и неприступный человек, просишь прощения?» думал Мо Жань, пристально глядя в деревянные глаза. Он не знал, что хотел написать учитель, погибший так странно и внезапно, но смутно чувствовал, что это относится именно к нему.       Мо Вейюй не мог понять, что он чувствует. Казалось бы, он должен обрадоваться смерти ненавистного человека, но вопреки всякой собачьей логике на душе скребли кошки.       — Учитель. Чу Ваньнин… Ваньнин? Чу Фэй? Почему ты не отзываешься?! — парень был зол, вот только не знал, на кого, — этот достопочтенный не разрешал тебе умирать!       Мо Жань вдруг вспомнил, что он уже не Тасян-Цзюнь, и что у него больше нет власти над этой льдинкой. Он больше не может удержать его рядом с собой даже силой. Не может запретить умереть…       Он вспомнил, как учитель закрыл его собой, не проронил ни звука, когда длинные когти раздирали его плечо, как этот упрямец приказал избить себя в наказание железными прутьями; вспомнил он и о том, как страшен был звук разрываемой плоти, когда лозы священного дерева прошили спину Чу Ваньнина, и как он умолял его, Мо Жаня, обменяться с ним жетонами…       Ненависть исчезла в этой жизни, оставив за собой лишь пустоту. Снова, как и в прошлом, в последний год своего правления, Вейюй не знал, что ему делать. Пускай причина пока была не понятна, но одно он выяснил наверняка: без этого человека, его человека, он не сможет.       В гнетущей тишине раздался приглушённый сдавленный голос:       — Учитель… Пожалуйста, позаботься обо мне…