but my head was underwater

      Серёжа ненавидит темноту. Её неосязаемый кокон, сковывающий мышцы и замораживающий кровь, рисующий очертания чудовищ из мимолётных дневных фантазий или увиденных картинок, такой всеобъемлющий, что кажется, что кроме этой черноты ничего и нет. Дети в приюте боялись тоже, Серёжа помнит, только вот они угадывали в тенях от лунного света обычных ведьм и бугименов, и лишь до пяти-шести лет, а его монстр был реален — и всё ещё есть.       Птица скрёбся в окно длинными когтями на паучьих пальцах, шелестел перьями под кроватью и по углам, клекотал насмешливо и сверкал золотом радужки.       Сейчас он корябает стены в самом тёмном углу, рядом с дверью, и свет от огней города сквозь панорамное окно робко огибает его, не смея коснуться сгустка тьмы, засевшего напротив Серёжи. А Серёжа дрожит под одеялом, и в желудке тяжело ворочаются опарыши, грызя слизистую и стремясь попасть в кровоток, разнестись по всему организму и сожрать под леденящий смех.       Серёжа уверен — Птица будет смеяться, пока он будет умирать.       Плотная темнота в углу шевелится и разрастается, хмыкая и толкая вазу с маргаритками, подаренными Игорем — грохот разбитого фарфора оглушает, дёргая натянутые нервы и скручивая в тугую воронку. Серёжа крепче мнёт в кулаках одеяло, всхлипывая жалобно, и неотрывно смотрит в бездну, зная, что она смотрит в ответ. Он не решается отвести взгляд и с трудом заставляет себя моргать — кажется, что стоит только на мгновение отвлечься, прикрыть веки, и всё, Птица набросится оголодавшей собакой и разорвёт горло, пачкая кремовые простыни красным, жадно заглядывая в глаза и впитывая угасающую жизнь, кривя губы в змеиной усмешке, полной ликования.       Образ нависающего Птица вспыхивает так ярко и насыщенно, что сердце сбивается с ритма и почти больно долбит рёбра, то сжимаясь до капли, то набухая до арбуза. И хочется закричать, завопить во всю глотку, срывая голос, разогнать темноту светом, но страх превращает кости в противное желе и давит золотой плитой, не давая двинуться, дотянуться до сенсора и включить освещение, набивает горло ватой, мешая и вдох сделать, и Марго позвать.       Серёжа знает — Птице нравится его страх, и он не позволит испортить себе удовольствие, и никакие ухищрения не помогут.       Он пробовал, всего раз, истощать себя и ложиться только когда есть уверенность, что он вырубится, едва приняв горизонтальное положение, но Птица натягивал жилы как поводья и держал в сознании, мучая ещё сильнее, доведя до такого изнеможения, что он просто рухнул в обморок.       Он пробовал пить снотворное, но Птица насылал мерзкие галлюцинации, никогда не повторяясь, и он выблёвывал таблетки обратно, склонившись над унитазом и силясь прогнать чудовищные картины, подкреплённые отвратительным запахом горелой плоти, всегда горелой плоти.       Он пробовал резать кожу на предплечьях и бёдрах лезвием, кривясь и вытирая салфетками кровь, расчерчивая себя ноющими линиями, но Птица не мешал, он наблюдал и светил ядом радужки, и Серёжа понял, что лишь делает ему одолжение, раня себя и изматывая.       Он пробовал игнорировать, закрывая глаза и слушая лёгкие расслабляющие мелодии, вроде тех, под которые медитируют, но Птица окружал его карканьем воронов и треском пламени, поглощающего дерево, криками детей и сиренами полицейских, пожарных и скорой.       Он пробовал оставлять свет включённым, но Птица прятался под кровать и утробно рычал, зовя его по имени ласковым «Серёженька», и рядом возникал Олег, со шрапнелью в груди и игрушечными стекляшками вместо глаз.       Серёжа понимает, что должен бороться, должен спать как положено, должен быть сильнее, а не питать Птицу своим ужасом, но не получается — Птица сильнее, всегда был, он знает все потаённые мысли и секреты, он помнит каждую секунду их жизни, каждую ошибку, каждую надежду, он мстит за то, что его забыли, променяли на настоящего Олега, и теперь всю свою мощь направляет не на защиту, а на пытки, методичные и неторопливые, разнообразные и совсем не те, к которым привык Серёжа за время в приюте. Серёжа привык к побоям, синякам и царапинам, примитивным оскорблениям, но не к играм разума и головокружению, постоянному сомнению, что реально, а что нет, страху проснуться в чужой крови или посреди пепелища, открыть веки и увидеть, что всё, что он строил с таким трудом, разрушено до основания.       Серёжу мучают страхом, простым и действенным, и он смертельно устал, и адаптироваться никак не выходит, он закрывается ото всех, полагаясь на Марго, которую не обмануть иллюзиями.       Птица открывает цитриновые глаза, скалит белоснежные клыки, и Серёжа беззвучно плачет, мелко трясясь. По комнате плывёт пряно-острый аромат и что-то кислотное, ядовитое, оседающее шипящим дымом в лёгких.       Он разлепляет пересохшие губы и не осмеливается попросить, нет, молить о передышке, паре часов сна, ведь завтра презентация новой программы перед партнёрами, и перенести встречу нельзя, он и так долго откладывал. Он должен быть собран, свеж и прилично выглядеть, а не походить на труп, вылезший из-под снега.       Мы зовём их подснежники.       Воспоминания об Игоре теплом разливаются в груди, разжимая стальную хватку страха, и дышать становится легче. Игорь спас его, помог разобраться с хаосом, который Птица устроил и собирался устроить, отыскал нормального психотерапевта и затащил к нему, и теперь у Серёжи есть свой тайный врач, медкарта на чужое имя и розовая таблетница, полная горьких пилюль, которые он честно пытается пить по расписанию и вообще пить, но Птице очень не нравится, и Серёже, в общем-то, тоже, потому что от некоторых тошнит и плохо думается, мысли ползают как жуки в мёде, а для него подобное недопустимо и пугает не меньше, чем выкрутасы Птицы в темноте.       Темнота — лучший друг Птицы, и Серёжа ненавидит её. Стоит свету выключиться, и кровь превращается в карамель, вязкую и густую, наполняющую тело болезненной тяжестью, и кажется, что не спрятаться, и ночь не кончится, длясь вечно.       Серёжа видит, как Птица расправляет крылья, распушает перья, становясь больше и закрывая выход из комнаты, половину окна, запирая его тут, наедине с холодной чернотой и ужасом. Он бы так хотел, чтобы солнце встало раньше положенного, чтобы Марго самовольно включила свет, чтобы случилось что-то, требующее его немедленного вмешательства, но мир остаётся глух к его просьбам и продолжает крутиться самостоятельно, пока Серёжа застрял в янтаре как муха, жалкая и слабая.       Звенящую тишину спальни нарушает тихое журчание, и Серёжа вздрагивает, озадаченно хмурясь, не понимая, откуда идёт звук. А потом опускает взгляд на пол и давится воздухом — пол застилает мутная тёмная вода, переливаясь серебром в отблесках луны, стремительно пряча молочного цвета ламинат, поднимаясь выше и растекаясь вокруг кровати ловушкой. Серёжа подрывается на месте, в страхе осматриваясь, но вода уже почти достигла матраса, впитываясь в свисающее с одного края одеяло, грохоча и ударяя кувалдой по перепонкам, накатывая угрожающими волнами, и он уверен, что где-то там прячутся острозубые пираньи, ждущие с нетерпением момента, когда он рухнет к ним, и они смогут впиться в его плоть, разгрызая и насыщаясь только когда останутся одни кости.       Серёжа скулит, смотря на тьму, а Птица смеётся из своего угла, пока вода не заливается на кровать, касаясь ледяным языком ступней — Серёжа вскрикивает и подскакивает, перелезая на тумбу, но отчаяние душит влагой с табачным послевкусием. Ему не выбраться, он утонет, утонет, утонет. — Что такое, дружище, тебе страшно?       Серёжа вскидывается на Птицу, видя щёлочки глаз, лучащихся удовлетворением, и поджимает губы, лихорадочно соображая, но голос совсем не слушается, словно в горло засунули кусок льда, и Марго не позвать, и вода всё ближе, опасно блестит и колыхается, и дна не видно совершенно, абсолютная синева ультрамарина, слоями темнеющая, пока не превратится в зияющую бездну, идентичную той, что таится в зрачках Птицы.       По щекам текут горячие слёзы, и он давится всхлипами и дрожит, мечтая просто свернуться клубком на коленях Игоря, чувствуя его запах, нежные осторожные прикосновения, слушая глубокий голос, шепчущий успокаивающие романтичные глупости. Но Игоря здесь нет, а Птица — есть, и вода уже снова лижет стопы лезвиями ножей, и он умоляюще поднимает взгляд на Птицу, одними губами, наверняка отливающими голубым, прося прекратить и уйти.       Птица остаётся тенью без чётких черт, но Серёжа знает, что он склонил голову к плечу и разглядывает его как интересный экспонат, и раздумывает, прихлопнуть или дать пожить ещё.       Серёжа ощущает кожей, что Птица выбрал первый вариант, и глыба тает, он набирает воздуха, чтобы закричать, но вода одним мощным потоком вваливается со всех сторон разом, наполняя комнату до потолка, и Серёжа погружается в морозный гроб, беспомощно барахтаясь и не видя и клочка света, только темноту, едва уловимо оттенённую синим. Мебель растворяется, будто сделана из соли — кругом только вода, пустота, даже Птица исчез, и Серёжа захлёбывается, пуская пузырьки в крике, потому что он один, один в этой проклятой темноте, и никого больше нет, лишь он, вода и его страх.       У Серёжи внутри собирается холод, такой же, что окружает снаружи, и мысли бьются раненными бабочками, отчаянно и тщетно пытаясь выстроиться в ряд, но связно думать не получается, он гребёт руками и ногами, не двигаясь с места или наоборот заплывая всё дальше, а ничего не меняется, и Птицы нет, и никого нет.       Он умрёт — он уже умирает, господи, нет, нет, нетянехочуумиратьпожалуйстанет       И всё прекращается — один рывок за запястье, болезненно крепкий и сильный, и вот воды нет. Он сидит на своей постели, сухой, и простыни прохладные, и комната выглядит, как обычно, никакого озера вместо спальни, никакой сплошной темноты. — Серёж?       Он вздрагивает, скашивая взгляд на своего спасителя, и, конечно — рядом сидит Игорь, хмурясь, и его бутылочного цвета глаза источают беспокойство. Серёжа бросается к нему, смыкая руки на спине и вжимаясь в шею, пахнущую искусственной кожей, древесным гелем для душа и чуть-чуть потом. Сердце трепещет, а в голове заевшей пластинкой крутится ИгорьИгорьИгорьИгорь, и Серёжу мелко трясёт, потому что это был просто кошмар, просто очередная галлюцинация, насланная Птицей, и всё это время он сидел на своей сухой кровати, пялясь в никуда, пока Игорь не вернулся домой и не выдернул его из страшной иллюзии.       Теперь Игорь тут, теперь всё хорошо, теперь реальность не перемешается с выдумкой, теперь можно будет поспать — на сегодня Птица закончил. — Порядок? — осторожно спрашивает Игорь, отстраняя его от себя и заглядывая в лицо, выискивая признаки чего-то неправильного. — Сейчас — да, — Серёжа улыбается, подаваясь вперёд и тыкаясь губами в рот Игоря, который почему-то холодный.       Может, он просто замёрз, осень выдалась прохладная, убеждает себя Серёжа, но желудок простреливает спазмами дурного предчувствия, и он укладывает ладони на широкие плечи, уже сам внимательно рассматривая Игоря. По обе стороны что-то тоненько сверкает, отражая свет из окна, и Серёжа недоумённо сводит брови, неосознанно напрягаясь, стараясь понять, что это такое — похоже на паутину, может, уборщица сменилась, и вместо педантичной Ольги Петровны кто-то, едва достигший совершеннолетия и считающий, что работу можно делать спустя рукава и за это не будет и выговора? — У тебя тут…       Он касается с лёгким намёком на улыбку ниточки, намереваясь сорвать противную гадость и завтра же разобраться с клининговой компанией, но окончание фразы застревает на языке, а планы сдувает вихрем.       Его пальцы держат вовсе не легчайшую паутину. Его пальцы держат стальную леску, уходящую вверх.       Серёжа сглатывает, заторможенно задирая голову, а Игорь не шевелится и ничего не говорит.       Серёжа судорожно вдыхает и выдыхает, на шею набрасывают ошейник, горло перехватывает спазм.       На потолке лежит Птица, и в руках у него кресты, от концов которых спускаются вниз серебряные линии. Птица ловит его взгляд и улыбается неествественно широко, обнажая острые белые зубы, и радужка светится чем-то потусторонним и едким, и в нос ударяет серный запах — Серёжа боится отвести глаза, боится посмотреть на не-Игоря, но шея начинает ныть, а зрение застилают слёзы.       Когда это прекратится? Чем я заслужил всё это? — Что такое, Серёжа? Тебе плохо? — участливо спрашивает голос Игоря, но шевелятся губы Птицы, и это дико, противоестественно, уродливо и безобразно, и он шарахается к спинке кровати, вжимаясь в неё, обхватывая колени и пряча лицо между ними.       Серёжа готов выть от боли и страха, от того, что Птица добрался и до Игоря, хотя прежде никогда не использовал его образ для кошмаров и галлюцинаций, но это так ужасно, и он хочет к Игорю, хочет спрятаться в его руках и услышать, что всё обязательно будет хорошо, что они справятся — вместе, что Серёжу всё равно любят. — Я люблю тебя, — вторит его мыслям фальшивый Игорь, и Серёжа скулит побитой собакой. — Прекрати, прекрати, прекрати…       Птица хохочет, а марионетка повторяет признание, зацикленная запись из воспоминаний, очернённые светлые моменты, и Серёжа ненавидит Птицу за это, искренне и абсолютно, потому что теперь он лишился ещё чего-то, снова потерял. А он так устал терять. — Ты должен быть благодарен, дружище, я ведь делаю это для тебя, — обиженно говорит Птица, и Серёжа чувствует укол ярости от этой лжи. — Ну же, Серёженька, улыбнись и прими мой подарок. Это ведь всё, что у тебя есть. — Заткнись, мне не нужно это, у меня есть и будет настоящий Игорь, — шипит Серёжа, подняв глаза и сердито вытирая мокрое лицо.       Птица удивлённо вскидывает брови, а затем, усмехнувшись, комком перьев падает в конец кровати, шурша и поднимаясь, с хрустом костей принимая человеческую форму в оперении и становясь на колени, смотря на него хитрыми глазами, которые источают губительную радиацию. Но Серёжа смотрит в ответ, сцепив зубы, решив, что сегодня Птица зашёл слишком далеко, и он не позволит ему вмешиваться в их с Игорем отношения, не позволит всё разрушить, не позволит одурачить себя, как было с иллюзорным Олегом. — Бедный, бедный Серёженька… — приторно-сочувствующе тянет Птица, но во взгляде читается глубокое наслаждение ситуацией, и в черепе начинает беспокойно возиться червь беспокойства.       Тут что-то не так.       Птица кладёт ладонь между лопаток ненастоящего Игоря, всё так же сидящего и повторяющего три слова, и Серёже дурнеет от схожести куклы с оригиналом. А затем он практически лишается сознания, потому что пространство разрывает отвратительный хруст и чавканье, а Птица так сладко улыбается, двигая рукой, что сомнений в том, что происходит, нет — Птица дырявит Игорю грудную клетку, пытаясь проковырять себе выход с другой стороны, и Серёжу тошнит, а ужас вонзается крюками под рёбра, цепляя и не разрешая шевелиться.       Серёжа открывает рот, чтобы попросить остановиться, но Птица со смачным звуком высовывает кисть ровно посередине, пачкая белую футболку насыщенно-красным, и Серёжа гадает, почему его не вырвало — видеть Игоря, пусть и ненастоящего, таким невыносимо мучительно. Он всё повторяет фразу, но медленнее и тише, изо рта струйкой вытекает вишнёвая кровь, и что-то потрескивает.       Птица играет бровями и прячет руку обратно во внутренностях своей марионетки, ломая кости и разрывая мышцы, и эти звуки ужасны и крошат что-то в сердце Серёжи, потому что это слишком реально, и он не может увидеть настоящего Игоря, не может убедиться, что с ним всё в порядке, потому что Птица его не отпустит, пока не наиграется, не упьётся его страданием. Птица хмурится слегка и сосредоточенно елозит по органам, отчего кукольный Игорь покачивается, а Серёжа комкает ткань пижамы на животе, сдерживая рвоту. — Нашёл!       Серёжа вздрагивает, а Птица торжествующе вытаскивает руку и брезгливо сбрасывает затихшее тело с постели на пол, гордо протягивая на раскрытой ладони сердце — сердце Игоря, окровавленное, и почему-то ещё сокращающееся, словно в нём теплится жизнь, словно ему ещё больно, и фантомное «я люблю тебя» звенит в ушах. Серёжа свешивается с края и блюёт, содрогаясь от спазмов, с трудом дыша, пока Птица тихо хихикает.       Серёжа избавляется от ужина и сплёвывает слизь со слюной, вытирая рот рукавом и выпрямляясь, пытаясь отдышаться и смаргивая выступившие слёзы — пищевод жжёт, желудок неприятно тянет, а в душе всё разгромлено.       Птица откладывает сердце в сторону и ползёт к нему на четвереньках, заломив брови в притворном сожалении, но рот изогнут в мерзкой насмешке, и Серёжа сурово сжимает кулаки, заставляя себя игнорировать дискомфорт, не дёргаться и оставаться на месте, вспоминая приёмы, которым его научил живой и здоровый Игорь, и собираясь как следует врезать Птице по лицу, выбив челюсть и часть нарциссичного самодовольства. — Дважды на одни грабли, ты и правда дурак, дружище, — скалится Птица, стоя совсем близко, душа запахом серы и чего-то пряно-острого, и Серёжа морщится, но не моргает, проваливаясь в лабиринт из золотистых отражений. — О чём ты? О том, что я выбрал кого-то настоящего, а не тебя? — он знает, что Птица взбесится, и хочет этого, хочет разозлить и хотя бы оцарапать.       Но Птица не оскорбляется и не злится. Птица снисходительно улыбается, как глупому несмышлёному ребёнку, и кладёт ледяную чёрную ладонь в кровавой перчатке на щёку. — Пора возвращаться в реальность.       И Серёжа возвращается.       Он возвращается и тут же просится назад, потому что в реальности маргаритки стоят в целой вазе, уже начинающие вянуть, совсем не такие красивые и цветущие, как прошлым утром, когда Игорь проснулся пораньше и сходил на цветочный рынок, чтобы успеть к Серёжиному пробуждению. Потому что в реальности Игорь лежит в больнице за много километров отсюда, с дырой в голове и космосом гематом. Потому что в реальности Игорь в коме, и прогнозы врачей неутешительны —       сожалею, но активность мозга критически низкая, шансы, что он очнётся, очень малы       нетнетнетнетнетнетнетНЕТ       Серёжа давится кислородом, скребя шею и грудь, всё размывается от слёз, струящихся по лицу, и он кричит, срывая голос, раскачиваясь и стукаясь затылком об деревянную спинку, а Птица хохочет, но Серёжа не обращает внимания — он видит бледного как мертвец Игоря, с перебинтованной головой, в переплетении трубок и проводов, слышит ужасающий писк приборов, отсчитывающих пульс, и чувствует медикаменты, разлитые в воздухе, покрывающие плёнкой лёгкие и мешающие сделать полноценный вдох. Он видит разбитого и постаревшего на десять лет Фёдора Ивановича, тётю Лену, которой врач колет что-то от болей в сердце, Юлю, бьющую кулаком стену и что-то яростно бормочущую, Диму, стоящего каменным изваянием и, кажется, не дышащего. Он видит Игоря, который одной ногой в могиле, потому что уроды, заманивающие подростков обещаниями лучшей жизни и продающие потом в рабство свободно разгуливают за недостаточностью улик. — Он почти мёртв, потому что ты не в состоянии сделать то, что должен, — шипит Птица в ухо. — Ты — слабая тряпка, ты не справился, а он теперь умрёт.       Серёжа воет на одной ноте, а Птица хватает за волосы и вдавливает себе в плечо, фиксируя на месте и прижимаясь губами к волосам. Серёжа ревёт, вспоминая-вспоминая-вспоминая, и ненавидит свою память, ненавидит Питер, ненавидит работорговцев, ненавидит Пчёлкину, втянувшую Игоря в это дело, и Прокопенко, позволившего, давшего зелёный свет, ненавидит полицию всей России, что раньше не поймала преступников, ненавидит самого себя — но только не Игоря.       Серёжа ненавидит себя, ему хочется сорвать с себя кожу и утопиться в чане с химикатами, хочется изрезать руки и ноги до кровавых лохмотьев, хочется перестать дышать, думать, существовать, ошибаться.       Серёжа хочет исчезнуть — если бы он потерпел, если бы он был Чумным Доктором дольше, если бы он помог Птице завершить план, то ничего этого бы не было, и Игорь был бы в порядке, Игорь бы лежал рядом с ним, тёплый и спящий, здоровый и любимый, домашний и его.       Но Серёжа не справился, и грязь продолжает заполнять улицы города, и на этот раз жертвой стал Игорь — его Игорь, родной и нужный, такой особенный, принявший его со всем его безумием и проблемами, подаривший семью и показавший, что в мире есть что-то кроме боли и жестокости. — Мы отомстим, мы отплатим им за то, что они сделали, за то, что отняли, — жарко шепчет Птица, и Серёжа верит, слушает, он хочет мести, хочет обезопасить Питер, чтобы больше Игорю не пришлось мучиться от чужого изуверства, чтобы Игорь был с ним всегда-всегда и никогда не ушёл, не оставил его, как Олег, чтобы Серёжа снова не погрузился в непроглядную темноту, чтобы Игорь любил его вечно, чтобы они были вместе. — Дай мне помочь, дай мне контроль, я всё сделаю, а ты будешь смотреть. Я обо всём позабочусь, я выжгу заразу преступности, и мы увидим рассвет нового идеального города.       Серёжа хочет отомстить, но не знает как — но Птица знает, Птица умеет.       Серёжа выдыхает едва уловимо «да», но Птица чувствует, улыбается и гладит по волосам, перебирает пряди, обнимает крыльями, скрывая от всего мира и поглощая, вплавляя в себя, и вот уже у Серёжи из кожи растут перья, и вот уже у Серёжи трепещут сильные крылья, и вот уже Серёжа смотрит на остатки тела, завернутого в шёлковую бронзовую пижаму.       И вот уже у Серёжи золотые глаза.       И вот уже нет Серёжи.

it's dark enough сейчас почти стемнело, the moonlight doesn't show а луна ещё не светит blow away like smoke in air растворяешься, словно дым в воздухе and all my love и моей любви не хватит, could never bring you home чтобы вернуть тебя домой there's no more stars to find не отыскать больше звёзд and I'm too far behind я слишком далеко i lost myself again я вновь запутался в себе, but I remember you но я помню тебя