Неправильная история

Инспектор Ламберджек отложил ручку — путаные показания упрямо не складывались в связный протокол — и посмотрел прямо в глаза собеседника. — Мистер Вольф, ещё раз — успокойтесь, отдышитесь, соберитесь с мыслями. Может быть, вам всё-таки померещилось? — Я пока ещё не выжил из ума! — раздражённо пролаял Вольф, — И не свихнулся на падали! Это была она, — она! — а, значит, могут быть новые жертвы! Ламберджек тоскливо потёр виски. Первые пятнадцать минут второго дня в новой должности и на новом месте шли как-то не так. Нет, ему доводилось сталкиваться с опасными преступниками, и не раз, но тут речь шла о маленькой девочке. Или всё-таки женщине?.. — Мистер Вольф, — инспектор постарался вложить в голос как можно больше вежливости и терпения, — вы ведь не смогли дать хоть какое-либо её описание… — Это неважно! — в рыке собеседника, напротив, прорывалась нетерпимость, — Её главные приметы — красные шапка и плащ! Её знак, фирменный штрих, если хотите — фетиш! Под цвет крови! Инспектор вздохнул и безнадёжно покачал головой. Всё шло к заведению заведомо бессмысленного дела, всё: он новичок; громких побед, влияющих на статус, у него всего одна — да и то сливки предсказуемо снял тогдашний начальник; а мистер Вольф, судя по золотому ошейнику, персона в этой глуши не из последних. С жиру бесится, что ли?.. — Вы здесь новичок, — Вольф насмешливо вывалил язык, — Позвольте старожилу дать вам маленький совет. Ламберджек устало поднял взгляд. — Проверьте одинокую старуху, что живёт на окраине леса, — хищным шёпотом проинформировал собеседник, — Именно к её хижине направлялась эта тварь.

***

      Остаток дежурства прошёл без происшествий, позволив инспектору всласть подумать над странным предложением. Чёрт возьми, вся эта ситуация была странной! Он напряг тренированную память и принялся вспоминать архивные дела. Память услужливо подкинула французскую провинцию Жеводан, где за три года популяция волков уменьшилась в десять раз. Кто-то целенаправленно истреблял санитаров леса — местные власти свалили всё на какого-то так и не найденного «монстра». В английской деревушке Вулпит за одну ночь гибнет целая стая… Снова никаких зацепок… Кроме жутких деталей, конечно… Тогда некоторые и говорили о маньяке… Крестьянин в Вулпите уверял, что видел невысокую фигуру, во всём красном, шествующую лесом в ту ночь… Но он был пьянчугой, и к нему не прислушались… И, в конечном счёте, за то убийство повесили двух браконьеров… Но бездоказательно… Ламберджек припомнил, что вдалбливали о серийной преступности на курсах. Кровавая мешанина запустила дорожки холода по телу, но сосредоточиться не помогла. Инспектор пыхнул сигаретой, отхлебнул виски из фляги — внутренне радуясь, что в провинциальном участке кабинеты отдельные. Чёрт подери, а где вообще сказано, что дети не могут совершать преступлений?.. В конце концов, ничего не мешает проверить старуху, а потом спокойно повесить на Вольфа табличку «шизофреник». Мысленно…наверное. И всё же в этом абсурде проглядывало нечто любопытное… Маньяк, убивающий волков… Красные плащ и шапочка… Красная шапочка… Ламберджек усмехнулся. Неплохое прозвище для серийного убийцы.

***

Осенний лес наводил тоску. Насаженное на верхушки сухих дерев, серое небо лениво истекало дождём. Ламберджек оставил велосипед у старого дуба и поддёрнул плащ. С капюшона обрушилась одинокая капля. До затерянной хижины оставалось совсем немного — если верить жирному трактирщику, конечно. Впрочем, стал бы он врать представителю закона? Инспектор шёл медленно, старательно огибая лужи. Одиночество принесло ожидаемый страх. Но так было и в июне, когда он брал охотника на детей в Хамельне. Ламберджек с невольной улыбкой вспомнил, как сломал манок-дудочку о хребет мерзавца. И, всё же… Тогда он шёл спасать детей, а не арестовывать их. А ещё он терпеть не мог нелюдимых старух. Практика показывала, что скучно им никогда не живётся.

***

Когда из-за бледных берёз стали выплывать мрачные очертания, Ламберджек ни чуточку не удивился. Хибара сделала бы честь любой ведьме. За хлипкими деревцами не было смысла таиться — инспектор вышел на поляну, ощущая кожей пляски мурашек и презирая себя за это. На открытом пространстве земля настораживала глаз свежестью и сухостью. Ну, разумеется. Нервно поправив распятие на шее, Ламберджек толкнул дверь. В нос ударил аромат затхлости и заношенной одежды. Глаза привыкали к вынужденной слепоте. Что за манера — заколачивать окна! — На столе — свеча, — ему пришлось схватить себя за бедро, чтоб не подпрыгнуть. — Спокойно, инспектор, — с нотками иронии продолжал хриплый голос. — Вы курите; это заметно даже здесь. Воспользуйтесь зажигалкой. Секунды обратились в года; сразу стало жарко. Негнущиеся ноги проклинали подгнивший пол. Врезавшись животом во что-то тяжёлое и тупое, Ламберджек услышал сипловатый смешок. Пламя плясало под стать рукам. Инспектор прищурился — но всё равно не понял, что за странная фигура возлежит на кровати. — Поздравляю, вы не так безнадёжны, — похвалила фигура, принимая сидячее положение. Ламберджек выдохнул и тоже сел. Чисто машинально — и ощущение жёсткости стула было царским подарком. Мистер Вольф усмехнулся — пошевелил широким языком. Пламя перешло на плавный танец вокруг фитиля. — А где…старуха?.. — слова вывалились помимо воли. Вольф облизнулся и хищно сверкнул желтизной глаз. — Там, где и положено быть монстрам — под кроватью. Ламберджек закрыл глаза и глубоко вздохнул. Похоже, он рано радовался. — Она бы нам помешала, — невозмутимость лающего голоса била по ушам даже сильней, чем смысл сказанного — в мозг. — Она могла бы пойти как свидетель… — да и свой шёпот показался инспектору чужим. — «Свидетель», «соучастник», «сокамерник» — какая разница! — Вольф был безапелляционен. — Она мешала; её пришлось устранить. Маленькая жертва для мести за мой народ. Ламберджек тоскливо покачался на стуле. Дело принимало всё более гнетущий оборот. — Нервничающий полицейский — плохая примета, — оскалился Вольф. — Я её даже не пригубил толком. Инспектор передёрнулся — и сам нервно всхохотнул. Сидеть и ждать не пойми, кого — в компании с потенциальным людоедом. «Заговорить ему, что ли, клыки?..» — Но как же вы справились… — Ламберджек облизал пересохшие губы, — … с ведьмой? Людоед — а, может, и нет — лишь презрительно стукнул хвостом по дереву. — Увольте, инспектор! Если старая карга вызубрила пяток-другой убогих оберегов — метла у неё всё равно не взлетит! — он шумно втянул воздух; фыркнул, — Хотя здесь о метле и говорить не приходится. Ламберджек хмуро вгляделся в собеседника. — Знаете, а чепец вам очень к лицу. Вольф со вкусом щёлкнул челюстями и снисходительно обронил: — Ничего-то вы не понимаете в провинциальной моде. Вас, к примеру, украсил бы хороший дезодорант. И немного спокойствия. Самое страшное, что я могу с вами сделать — это подать жалобу. Впрочем, если мы возьмём убийцу, так и быть, обещаю закрыть глаза на ваш плоский юмор. Ламберджек сжал левые пальцы в кулак, правыми — револьвер. Набрал было прелости — высказать серому цинику о его психическом состоянии и социальной опасности. Но силуэт на кровати внезапно подобрался, точно перед прыжком. — Тихо! — ледяной рык пробрал до костей. — Молча! В полутьме повисла тяжёлая тишина. Инспектор слышал лишь своё надтреснутое дыхание. Затем к нему присоединился странный далёкий звук — тоненький и монотонный. Он то поднимался, то падал — и вместе с ним рушилось что-то внутри; что-то, до последнего надеявшееся на незыблемость устоев. Ламберджек обратился в исступлённый слух; странный же голос — да, это был голос! — всё отчётливей вбивал гвозди в гроб рассудка. Оцепеневший в темноте, инспектор готов был поверить во что угодно. — В шкаф! — хлестнуло из груды подушек. «А ему страшно! Не меньше, чем мне». За стуком сердца половицы оказались молчаливы. В тесноте воздух — ещё тяжелее. Тень от пламени билась в щёлке над кроватью. Что, клыкастый, тоже бросило в жар?.. А голосок разносился уже по поляне, и он был детский, и это было немыслимо. Инспектор ощущал себя заложником дурной предрассветной дрёмы. Топоток у дверей. Тихий скрип осторожного толчка. Лёгкие шаги. — Бабушка… Привет. Ламберджек впился зубами в ладонь. Больно было не коже, а рассудку. Пробудиться не получалось. — Здравствуй, внученька, — с таким голосом вероятность встретить дедушку была бы равна нулю. Актёр из Вольфа не лучше, чем эти фигляры из бродячих театров. — Почему у тебя такой грубый голос? — еле заметная рябь удивления. «А у тебя ведь он тоже странен. Вроде бы детский, а вроде и нет. Посмотреть бы, да в щель не увидать.» — Заболела я, внученька… — «Ага. Паранойей и манией преследования. Нет, похоже, ты всё же кандидат в дурдом, серый.» — Бедная… — «Чёрт, да что же не так в твоём голосе?..» — Я тебе тут пирожков принесла! — стук чего-то по столу — наверняка, корзинка. — Как ты любишь, с волчатинкой! Хлипкий пол медленно поехал вбок, сердце пропустило удар. В виски гулко бахало. Инспектор привалился к вороху запылённых платьев, до крови прикусив губу. — Спасибо, моя милая… — «Однако! Мощная выдержка! Не то, что я…» — Подойди-ка поближе. Снова лёгкий перестук. И слабый стон старой постели. — Выросла… Похорошела… — неискренность шёпота насторожила бы и ребёнка. «Впрочем, ты, видно, ребёнок особый.» Инспектор крепче стиснул револьверную рукоять. — Какие у тебя большие уши, бабушка, — голос, словно у механической куклы. Что-то почуяла? — Это — чтобы лучше слышать, маленькая… — «А меня ты слышишь? Слышишь, как я не дышу в этом гробу, проклятый авантюрист?» — Какие у тебя жёлтые глаза… — «Беги отсюда, дурёха! Впрочем, кого же мне тогда арестовывать?» — Это — чтобы лучше видеть, красавица… — «странная связь. Спишем на напряжение.» Пауза. Долгая. Очень. — А почему…у тебя… — край одеяла ощутимо напрягся в режиме обзора, — …такие…острые…зубы? Грубый всхохот. Никакого притворства. — А это, дор-рогая, чтобы…!!! Звонкий щелчок. Непонятные, глухие звуки. И жуткое, булькающее хрипение. Ламберджек рванулся — заклинившая дверь не пускала. Сжав зубы, он навалился всем телом, слыша кошмарные хрипы. Щёки — как лёд. Крупные капли — за воротник. Плевать на шум! Инспектор упёрся спиной в мягкое, пыльное — и, что было сил ударил ногой — прямо в щель, заслонённую чем-то широким, колыхающимся, красным. Словно со стороны прозвучали щелчок пистолета и собственное грозное блеяние. Перед глазами судорожно билось волчье «полено», когти в бессильной ненависти скребли занозистый пол. А странная маленькая фигура застыла над умирающим, и понять, где плащ переходит в кровавую лужу, было непросто. — Распрямись! Медленно! — «надеюсь, она не чувствует, как трясутся мои ноги.» Красная шапочка казалась послушной. Пока. — Брось нож! Клинок с тихим звоном ударил инспектору в грудь и спланировал на пол. Полезная, всё-таки, привычка — надевать под рубаху лёгкую кольчугу. Два выстрела набатом всколыхнули клубы пыли. Крови на полу стало несколько больше. Предательские струйки гадко пощекотали виски. Ламберджек осторожно приблизился и ногой перевернул тело. Большая голова. Крошечные руки в алых перчатках. И лицо — слишком старое для девочки, слишком детское для женщины. «Живучая…» Карлица ещё дышала, а вот оскалу мистера Вольфа было уже не суждено превратиться в улыбку. «Я думал, он знал, на что шёл. А я — знаю?»

***

Старший инспектор Гримм со вкусом отпил кофе. В его взгляде снисходительная мудрость прожитых лет дипломатично оттеняла осуждение. — Недели не прошло, молодой человек! — он поставил чашку прямо на свеженаписанный рапорт. — Недели — а вы уже впутались в историю! — он рассеяно подбросил на ладони надкушенный круассан. — И что прикажете докладывать в Ведомственной Жандармерии? — Если надо, я могу сам… — инспектор Ламберджек облизал пересохшие губы. Сгорбившись на неудобном стульчике, прикидывать возможный срок было невыносимо. «Но значок пока не сорван.» — Она убила Вольфа, — слова не шли, и Ламберджек мучительно похрустел пальцами, — Убила… На моих глазах. — Ну, молодой человек, — погладил старший инспектор ласковой укоризной, — Вы же в шкафу сидели — в тесноте, в темноте, да ещё эта пыль!.. Вы же смотрели в узкую щёлочку — ну, что там можно разглядеть? — Осмотрите нож! — Ламберджек горячо подался вперёд, — На нём должны… — он вспомнил перчатки и осёкся. — Не будьте столь импульсивны! — поморщился Гримм, — И поймите: никто не оспаривает принадлежность ножа. Гораздо важнее — то, как его применили! Капли продолжали стучать в стекло. Инспектор угрюмо изучал носки своих сапог. Выслушивать нотации приходилось даже не в двадцатый раз — в сущности, все начальники говорили одно и то же разными словами; вот только неясность будущего прежде не была столь безрадостной. А старший инспектор всё журчал, и его безмятежная тоска казалась страшнее любых воплей. — Вы ведь, молодой человек, из городских, с высшим образованием. Полицейскую школу окончили с золотым жетоном! — желтоватые зубы вновь откусили от круассана, дождь крошек усеял рапорт, как комья земли — закапываемый гроб, — Про самооборону слышать не приходилось? Остро кольнуло под ложечкой. Вот оно. Хорош выпускник… Жетон не на то место повесили… Да и Вольф чем думал, мать его, загривком? — Поставили б себя на её место, — мягкое давление начальства — почти до боли в зубах, — Девочка навещает любимую бабушку, чтобы обнаружить агрессивного хищника в её постели! Да ещё вас, вдобавок — без удостоверения, в шкафу! — Ей же было двадцать восемь, или около того… — глухой голос инспектора едва не заглушил лихорадочный перехруст пальцев. — А бабушке было за восемьдесят — и что? — откликнулся Гримм, — Волка это остановило? Мститель нашёлся… Он не имел ни прав, ни полномочий! И, уж тем более, доказательств! — Пирожки!.. — Ламберджек чуть не вскочил, ухватив спасительную соломинку, — Пирожки, которые она принесла! Они были с мясом волков, она сама так сказала! — Молодой человек… — старший инспектор Гримм покачал головой, — Вы просто-таки заставляете меня разочаровываться в вас. Не было в них никакого волчьего мяса! Обыкновенная баранина. Девочка, видать, была головкой слаба — вот и нафантазировала невесть что. А вы, отличник учёбы, не научились сначала думать, а потом делать! Ламберджек уставился в пол. Крыть стало нечем. Девочка, чёрт бы её… Вольфа она потрошила умело — так быстро и так жестоко. Даже со спины это не походило на самозащиту. Старший инспектор снова заговорил. Вновь полилась вода — самовольная операция, незаконное вторжение, убийство с отягчающими… Он был прав, прав во всём — но маленькая рука, уверенно двигающаяся по аккомпанемент предсмертного хрипа…маленькая рука, молниеносно метнувшая нож… Впрочем, эта картина отчасти даже помогла инспектору — он пропустил добрую треть нотаций. Но вот Гримм продолжил медленное истязание круассана, подкрепив процесс слегка остывшим кофе. Ламберджек бессмысленно наблюдал, как тот ест. Инспектору почему-то хотелось представить в руках начальства пирожок со страшной начинкой. Наконец, рапорт отыграл роль салфетки и упокоился в корзине для бумаг. Губы старший инспектор деликатно промокнул кружевным платком. Сложив руки перед собой, он поглядел на подчинённого почти дружелюбно. — Я изучил обстоятельства вашего участия в Хамельнском деле. Вы проявили себя с самой лучшей стороны. Что до сегодняшнего события — без ошибок не бывает профессионалов, — он добродушно хихикнул. — В общем, дам я вам характеристику поблагожелательней — и отправитесь вы в соседний кантон. Там нужна помощь в расследовании массового голубиного помешательства…. И Гримм коротко, но информативно обрисовал ситуацию. Голуби нападали на всех девушек, являющихся в тамошний дворец бракосочетания, стремясь выклевать глаза. Доставалось как невестам, так и их подружкам. Местная полиция подозревала наведённое проклятие, но вычислить злоумышленника своими силами не выходило. Ламберджек слушал, но не слышал. Он уже понимал, что его в открытую сплавляют, убирают куда подальше. Видно, начальство боялось скандала, боялась конфликтов с волчьей стаей… Тривиально, в общем. «Интересно, в конечном итоге всё спишут на паранойю Вольфа или на неопытность младшего инспектора?» — впрочем, даже последнее не имело значения. Ламберджек краем уха слышал о голубином деле — запутанном и унылом, как жизнь в том кантоне. Главная подозреваемая давно успешно вышла замуж за богатенького мажора — и отправилась блистать в высшем свете. А проклятие — отголосок давних семейных распрей — похоже, поселилось всерьёз и надолго. Ламберджек не обладал способностями экзорциста, но был понятлив. Понимание обещало пяток-другой месяцев бессмысленной суеты. Как раз столько, сколько обычно успокаивается людская молва. -…Ну, а сейчас можете быть свободны, молодой человек, — старший инспектор Гримм милостиво растянул в улыбке тонкие губы, — Отдыхайте и восстанавливайте силы. Скоро они вам пригодятся.

***

Ламберджек плюхнулся на кровать. Недопитое вино растеклось слишком явной ассоциацией. Инспектор передёрнулся и поспешно растёр лужицу ногой. За неимением волос, запустил пальцы в густую бороду. Хотелось проклинать всё и всех. Хотелось подать рапорт об отставке и сбежать к ловцам жемчуга. Хотелось проснуться. Он закрыл глаза — и тотчас перед ним распахнулась окровавленная пасть и огромная, бесформенная тень на стене всколыхнулась, разворачиваясь для броска. Вино явно не помогало. Это дело вышло очень, очень неправильным. Во всех отношениях. Во рту было кисло, на душе — гадко. Ламберджек бессмысленно уставился в потолок. Чёрт с ним со всем… Вытерплю полгода — и вернусь в родной участок. Оттрублю годик-другой и подам «по собственному желанию». И — хоть в женский монастырь исповедником. «Она разрушила мой мир? Или просто показала, какой я слабак?..» Что ж, по крайней мере, он не остался в долгу. Интересно, сколько протянула маленькая дрянь?..

***

Бледная безмятежность больничных стен сглаживала писк кардиомонитора. Двое мужчин дежурили возле палаты. — Якоб, я хочу его убить. — Спокойней, Вилли. Лучше б ты хотел держать дочурку поближе к себе, а не давать пустые обещания. — Но она…она так юна…и одинока! И у неё совсем, совсем нет друзей! — Знаешь, Вилли, с её внешностью это совсем не удивительно. А уж с характером — тем паче. — Как ты смеешь Якоб?! — голос дёргается оборванной струной, — Она ведь… — Да, повезло мне с племянницей. А тебе — с братом. Как бы иначе она попала сюда? К услугам убийц — тюремный лазарет. Нервные пощёлкивания. Скрип обуви. — Сколько бы волков она не порешила — она всегда останется моей принцессой! И вообще, почему им можно резать скот, а ей их — нельзя?! — Вилли, не мельтеши. Ты прекрасно знаешь, по какому принципу выбирают добычу хищники. А вот твоей принцессе нужно было остановиться на детских «забавах». Но она решила не расти не только внешне. — Якоб! — Не привлекай внимание медсестёр, — усталый вздох, — Тело-то ей вылечат, благо рядом с сердцем прошла. А вот то, что в голове — это не исправишь. Пауза. Шмыганье носом. Почти старческое кряхтение. — Я всё готов признать, Якоб… Я — плохой отец, тряпка и трус. Но я не могу больше ничего ей дать, кроме любви… — И не давай, Вилли. Не давай. Вот только, разве что, хорошие таблетки… Я переговорю с лечащим врачом. А за эту историю не бойся. Погибший не был даже вожаком стаи. Я навещу месье Перро — журналист отличный, бойкое перо, хе-хе. Если дойдёт до огласки — в газетах будет душещипательная история про серого психопата и невинного ангелочка, гарантирую. А ты всё же увези её потом. Говорят, кругосветки лечат. Может, хоть мозги вам с ней освежит. — Обещаю, Якоб! Клянусь! Но этот…как его… Ламберджек? Если он начнёт копать? Или просто болтать по углам? Старший инспектор Гримм помолчал, разглядывая нелепую фигурку на больничной койке в приоткрытую дверь. Лицо его не выражало ничего, кроме лёгкой грусти. — Парень он не без нюха, талантливый. Но тут он сам ошалел не меньше тебя, уж я такое сразу вижу. Не думаю, что решит… А если что — его величество случай не дремлет. Съест отравленное яблоко, ну, или там, уколется чем… — он обернулся и посмотрел в глаза брату, — Не о том тебе нужно беспокоиться, Вилли. Вильгельм снова горячо заговорил — кажется, очередная клятва, — но старший инспектор не утруждал себя вслушиванием. Он перевёл взгляд за окно. Там по-прежнему, не переставая, шёл дождь.