Зависимый

      Почти все окна института биологии и химии выходили на восток, и в утренние часы солнце часто заглялывало в аудитории, заставляя пыль, повсеместно витающую в воздухе, золотиться мирриардами искорок. Это красивое, наполненное умиротворением зрелище сейчас оставалось сокрытым для чьих-либо глаз, повсюду царило запустение. Далеко не все молодые люди стремились связать свою жизнь с наукой, предпочитая времяпровождению в душной аудитории прогулки на свежем воздухе или посиделки в кафе. Нет, студентов среди молодёжи тоже было немало, а среди них попадались и вполне перспекивные юные дарования, но появляться в университете в неурочные часы, да еще и летом, почему-то никому из них в голову не приходило. Никому, кроме особо одарённых. Вернее, одарённого.       Профессор Лидгейт вздохнул, подумав, что мог бы, как все нормальные люди, наконец-то провести день с семьей. Отдохнуть, увидеть милую улыбку дочери, отведать любимого яблочного пирога, который ему непременно испекла бы его заботливая Милли... Но вместо этого ему снова придется потратить столь драгоценное личное время на Джекилла. Кажется, тот говорил что-то о некоем "феноменальном, просто потрясающем открытии" и так и рвался сунуть Лидгейту внушительную кипу каких-то бумаг, исписанных мелким, до тошноты аккуратным почерком. Этот молодой человек был слишком деятельным и фанатичным во всем, что касалось химии, чем порой откровенно раздражал.       Профессор знал его три года. Всегда немного рассеянный и невыспавшийся студент со смешной подпрыгивающей походкой частенько подходил после пар, чтобы задать очередной дополнительный вопрос. Порой он высказывал прелюбопытнейшие мысли, отличался живым умом и, конечно, прекрасно справлялся с программой обучения. Однако, вопреки целому набору достоинств, коими обладал Джекилл, Лидгейт недолюбливал его, сам тольком не понимая, почему.       "Генри Джекилл, чтоб тебя!" - подумал Лидгейт и принялся изучать каракули своего самого настырного, хотя, надо признать, весьма талантливого ученика, котрый стоял чуть в стороне, нервно теребя ворот мятой белой рубашки.       Через некоторое время профессор оторвался от чтения и с легким недоумением посмотрел в сторону всё так же мнущегося поодаль юноши:       — Мальчик мой, — заговорил он,— прочитав эти труды, я, признаться, начал беспокоиться за вас. В годы юности и мне приходили в голову разного рода фантастические теории, но я всегда отдавал себе отчёт в том, что они, — профессор Лидгейт задумался как бы помягче выразиться, — вряд ли окажутся состоятельными и действительно стоящими внимания. Вы же, как я понял, всерьез заинтересовались гипотетической возможностью разделения самой человеческой личности, но она — атом, Генри! Неделима! Многогранна, может быть, как вы изволили выразиться, двойственна, но... Нет, я бы понял, если бы ваши рассуждения не выходили за рамки философии, но вы успели упомянуть о том, что уже проводите химические эксперименты! При всем моем уважении к вашим талантам, скажу прямо и откровенно: это глупо! Бросте эту затею, Джекилл. Не заставляйте меня сомневаться в вашем душевном здоровье.

***

      Генри Джекилл был вне себя. Он был готов рвать и метать, всё его существо наполняла чистейшая ярость! Почему его опять не поняли, не оценили труд, в который было вложено столько сил и времени?! И без того тонкие губы Джекилла сжались в полоску, костяшки пальцев, которыми он стиснул папку с драгоценной для него работой, побелели. Профессор его унизил, раскритикрвал и чуть ли не посмеялся! Что ж, пусть... Джекилл не просто верил, а знал, что он - гений, не понятый современниками. И он имел, имел право на самоуверенность, ведь она отнюдь не была беспочвенной! Бессонные ночи, часы, проведенные за ноутбуком, дни и недели тщательно выверенных химических экспериментов... всё это не зря. Он уже достиг небывалых, ошеломительных результатов! Не хватало лишь последнего шага. Решающей проверки. Заключительного эксперимента.       Разделить в человеке внутренних ангела и демона. Эта идея привлекала Генри уже давно. Было бы славно навсегда забыть о раздражении, злобе, похоти, о любых слабостях и недостатках. О том, что мешало ему еще с детства.       Генри рос послушным ребёнком. Родители почти никогда не ругали его — было не за что. Но в тихом омуте, как известно, нередко обитают самые страшные черти. Он привык делать всё по-тихому, для всех оставаясь благовоспитанным мальчиком, которого ставили в пример другим детям. Привык быть образцом для подражания. Ну а стащить пару конфет из запретной коробки или даже немного мелочи из маминой сумки...разве это делает его хуже других? Генри так не считал.       Правда, с возрастом тёмная сторона его натуры становилась всё более отталкивающей. И хоть этого по-прежнему никто не замечал, сам Генри частенько мечтал о том, чтобы раз и навсегда покончить с враждебными его правильным взглядам стремлениями. Собрать, сконцентрировать и выкинуть. Забыть навсегда.       Постепенно мечты переросли в нечто большее. Конкретно - в эксперименты со всевозможными веществами, некоторые из которых Джекиллу удавалось найти с большим трудом...

***

      Прийдя домой, Генри сразу заварил себе крепкого чёрного чая. Настроение было мерзким, мысли не желали переходить в привычное спокойное русло. Непросто быть оптимистом, особенно когда всё вокруг трещит по швам. Ладно бы только исследования, но на личном фронте у Генри тоже не ладилось. Тот самый Лидгейт, профессор, который, по мнению Генри, только что напрасно втоптал его в грязь, был по совместительству отцом Мэри - самой замечательной девушки в мире. Которая, разумеется, не обращала на Джекилла никакого внимания. Из-за чего?...       Генри подошел к зеркалу и задумчиво оглядел себя с ног до головы. Бледное, чуть надменное лицо, светло-русые волосы, большие серые глаза, под которыми залегли почти черные тени, тонкие губы... Нет, дело не во внешности, а в его нерешительном, мягком характере.       "Надо срочно меняться. Если бы я был внутренне идеален, абсолютно гармоничен и не имел в себе деструктивных черт, насколько же увереннее я бы себя чувствовал."       А так получается ни то ни сё. Девушкам нравятся такие как Энфилд. Или как Леньон. Да даже зануда Аттерсон, наверняка, выгоднее выглядит в их глазах, чем он, Джекилл!       Взгляд Генри упал на рабочий стол, сплошь заставленный пробирками и колбами с реактивами. Добавить соль из условной ёмкости А в ёмкость Б, а затем, осторожно перемешав, дождаться растворения. Совсем не сложно, быстро... Он бы выпил содержимое как чай. Он бы решился. И тогда, возможно, всё изменилось бы раз и навсегда.       "А, собственно, зачем тянуть? Я должен и сделаю это. Сейчас или никогда."       Что-то сжалось внутри Генри, биение сердца мгновенно ускорилось раза в два. Он медленно подошел к столу и как во сне дрожащей рукой отмерил несколько граммов соли.       "Хватит с меня малодушия."       Соль с шипением растворилась в колбе с мутновато-красной жидкостью. Цвет изменился на изумрудный. Генри выдохнул.       "Я действительно выпью это сейчас?" — испуганно произнес про себя Джекилл.       И явственно услышал как доселе незнакомый голос в его голове прошептал "О да. Выпей это немедленно!"