Я буду ждать тебя

Галстук давит с непривычки, а глупая красная лента с таким желанным, написанным золотистыми блестками словом «Выпускник», так и норовит упасть с плеча. Несмотря на многочисленные тренировки, которые начались еще в начале мая, ноги ужасно заплетаются, а верткая партнерша лишь усугубляет дело. Антон пытается. Честно пытается. Но ради кого? Оглядывается уже в который раз, а снизу слышит недовольное цыкание. Видимо, снова не рассчитал расстояние и придавил Ире носок. Впрочем, Антон мыл обувь, с нее не убудет, потерпит. Где же? Антон хмыкает, чуть щурясь. Лента все же слетела и теперь болтается на сгибе локтя. Неудобно. Девушка на это закатывает глаза и, пользуясь предоставленным секундным шансом, дергает ее обратно вверх. Антон не слышит музыку, но улавливает ритм и знает, что сейчас ему придется поднять тело партнерши и удержать ее пару секунд на весу, покрутившись вокруг своей оси. Ей богу, это движение самое худшее, что могло придумать человечество. В ушах отбивает нужный момент, Антон кладет руки на талию девушки. Парень никогда не считал себя танцором и вообще думает, что из него плясун, как из мухи балерина. С горем пополам они отыгрывают это движение, а Антон уже морально готовится получать очередные фейспалмы в свою сторону от хореографа и классного руководителя. Не то, чтобы парня это слишком заботило. Его, в принципе, сейчас волнует только одно обстоятельство. То обстоятельство, что два года назад оставило его в этой школе и ушло с девятого класса по настоянию родителей, поступив в заграничный колледж. Но он обещал приехать. Обещал, обнимая и трясясь от холодного ветра, символично возникшем в середине июня два года назад. Песня заканчивается, а вместе с ним и горе-вальс. Антон опускает одну руку по швам, а другой держит ладонь Кузнецовой, что переплетает ноги в поклоне. Шастун тоже слегка склоняется, чуть сжимая губы. Не приехал. Они остаются на сцене, остальной класс, что не участвовал в танце, присоединяется к ним. Двадцать пять человек ютится в маленьком пространстве, пытаясь встать так, чтобы каждого видел объектив камеры. Антону даже пыжиться насчет этого не нужно. Поэтому он просто остается стоять на месте, опустив взгляд в пол. И не надейся. Вперед выходят те, кто читает бесполезные стишки. А затем звучит песня, слова которой Шаст не выучил даже за месяц. Настроение ни к черту. Снизу доносится плач учителей и родителей, сжимающих подаренные их детьми цветы. Без разницы. Антон ничего не дарил. Некому. Его треплют по плечу. Антон вздрагивает, когда понимает, что все из-за чего-то спускаются вниз. Точно, цветы. Антон берет один букет из ведра. Неуклюже мокнет и ищет глазами выделенного ему учителя. Людмилу Павловну — учительницу по биологии. Антон надеется, что она будет как минимум дней пять нюхать половые органы растений из этого букета, не переставая. Хотелось бы еще написать записку: «Спасибо за подставу и запись на учет в полиции, Шваль». Но Антон держится. 11 лет держался. Он, если честно, устал. Парень плетется к своему креслу, снова мимоходом оглянув весь зал. Никого. Остальное празднество проходит мимо антоновских ушей. И лишь на словах: «Этот последний звонок звучит для вас, дорогие выпускники», Шастун встает и, сопровождаемый толпой, бредет к выходу из душного зала. Все шумят. Думают, как бы испоганить рубашки друг друга памятными фразами. Смеются и плачут. Обнимаются и обещают провести это лето вместе. Антон лишь усмехается, облокотившись о стену. Уйти он не может, и это хреново. — Ты чист? — слышится снизу. Антон не оборачивается, дает свою руку на растерзание и даже не смотрит на то, что ему пишет одноклассница. Оксана, кажется. — Ну ты и говно унылое, — говорит она и убегает к подругам. Антон на это хмыкает и все же читает написанное синим маркером послание. «Антошка-картошка, не дрейфь. Удачи на экзаменах, Длинный :)», — гласило оно. Он невольно улыбнулся. Прозвище до жути банальное, но оттого какое-то… Родное… Он называл его также. Шаст выдыхает. Подходит к Кузнецовой, как к старосте, и, попросив отпросить его у классной, выходит на балкон. Вытащив сигарету и зажигалку из кармана брюк, беспечно поджег ее, сразу втянув в себя, дрожа от ощущений. Конец мая, а прохладно. Он ждал. Есть ли смысл ждать еще? Антон жмурится, пробуя представить его силуэт, тепло, голос… — Курение убивает… Антон вздрагивает. Улыбка сама по себе тянется от уха до уха, но не оборачивается. Нет смысла. Это всего лишь воображение. Холодное и безжизненное. И это не он сейчас прикасается к его плечам. Не он кладет голову туда же. Не он обнимает его поперек талии. Не он шепчет что-то невнятное. Все это — лишь воображение. Антон, не отрываясь от созерцания приближающейся и ослепляющей грозы, кладет ладонь на подставленную макушку, чуть поглаживая. Невесомо и нереально. — Антон, у нас фотосессия, — слышится у входа. Шаст кивает и воображение испаряется, как и ожидалось. Выбрасывает сигарету вниз, потягивается и выходит. Обратно к шуму, бесполезным разговорам и обещаниям. — Антон, ну улыбнись. Он пытается. Выходит не очень — это видно по реакции фотографа. Наконец, все это заканчивается. Антон пропускает мимо ушей разговоры о сегодняшнем вечере в каком-то кафе и приглашение на него, лишь невесомо кивая и собираясь еще немного пройтись, прежде чем идти домой. Шастуна пробирает дрожь от одного этого слова. Все равно никто его там не ждет, лишь кутящая мать, которая сейчас, скорее всего, трахается с очередным мужиком, так какой смысл? — Но ведь там дождь, Антон. Ты уверен? — вопрос слегка риторический. Классная знает ситуацию, но пытается изображать свою участливость. Шастуну от этого лишь тошно. Парень промокает насквозь, но упрямо бредет к берегу реки, нащупывая в кармане пачку сигарет, в которой осталось две штуки. Антон и не помнит, когда успел все использовать, но кладет очередную в рот, ладонью левой руки укрывая огонь зажигалки от капель разбушевавшегося дождя. Вдыхает табак так, что слезятся глаза. Он садится на песок, подтянув одну ногу к себе, а другую вытянув к воде. Опирается на локти, держа сигарету между указательным и средним пальцами правой руки и откинув голову навстречу дождю. Это очищает, это расслабляет. Антон снова пытается его представить. Не выходит. Шаст втягивается и пробует снова. Антон его целует. Так сладко, так приятно. И языки переплетаются, и зубы сталкиваются, и губы растворяются в приторной неге, сминая друг друга. — Я тебя ждал, Кнопка, — говорит Шаст пустоте, отстранившись от поцелуя. А та улыбается. Руками тянется навстречу и Антона накрывает. Накрывает встречной волной. Теплым одеялом, ярко ощутимым, в отличие от видения. Накрывает так, что невозможно вырваться из ее медвежьих объятий. Остается только отдаться ей. Полностью и бесповоротно. Антон захлебывается. Концентрации больше не хватает. Воздуха тоже. Он идет все дальше в море, а оно тянет к нему свои руки. Своя вода смешалась с окружающей. Голубой такой, красивой. Как и его глаза в воображении Антона. Что на лице — непонятно. Не то слезы, не то умиротворение. Этот выпуск он будет вспоминать долго. Воспоминания, которые Антон отдает накрывающим его волнам, он надеется, сохранятся в них навсегда. И когда он, наконец, сюда приедет, молясь успеть, смотря на часы и кусая губы, проклиная погоду и задержанный рейс, придет в это же место и, увидев красную ленту, бережно сложенную, промокшую и чуть закопанную, чтобы не улетела, сядет на берег, роняя слезы на светлый песок и крича от безысходности и паршивости ситуации, море поделится теми воспоминаниями, что Антон оставил специально ему. Море будет шептать недосказанное в этот день, успокаивая и гладя по голове, Арсений — сжимать ленту, приложив ее к своим губам. А солнце — выглядывать из-под облаков, убаюкивая разбушевавшиеся волны и тех, кого они нещадно взяли в свой плен, без возможности выбраться.