.не больно

— саша, я дома, — доносится до обнимающего свои коленки саши, сидящего в углу кровати. он знает, что будет дальше, хоть и гадалку в подземном переходе успешно обошёл. ужин, бессмысленные сухие расспросы про школу, ведь леше нужно отыгрывать роль отца, прозрачная едкая жидкость в граненом стакане. закурит и попросит сашу помыть посуду. сашу, по ошибке надевшего сегодня шорты. сашу, чувствующего на своей спине изучающий взгляд отца. сашу, уже предвидящего сегодняшнюю ночь. когда леша вышел с опознания погибшей, все, что слышал саша, — истошный вопль убитого горем, — здесь и сейчас — не отца, а обычного сорокалетнего мужчины, потерявшего самое дорогое, что у него было. саша смотрел на него, — такого пустого и разбитого сейчас, — совершенно не понимая, что будет дальше. саше не было и шестнадцати лет, когда умерла мама. саше не было и шестнадцати лет, когда пьяный вусмерть леша затыкал ему рот, второй рукой пытаясь справиться с собственным ремнем, и на ухо с безумным трепетом шептал сбивчивое «оля». — я с кем, блять, разговариваю? — из мыслей сашу вырывает раздраженный крик отца. — а? что? в ответ до него доносится только тяжелый вздох. саша слышит скрип стула и тяжелые шаги в комнату. обоим не нужно ничего говорить, оба знают, что мальчик молча пойдет следом, пытаясь сдерживать уже подступивший ком слез. саша сам ложится на старый матрас, противно скрипящий и местами прожженный, снимает шорты и закрывает глаза, стараясь подавить гримасу, возникающую у людей на грани истерики. он чувствует гнилой запах перегара, вырывающийся тяжелыми выдохами из пасти озлобленного отца, чувствует, как с резким скрипом под его руками прогибается матрас, чувствует, как в животе что-то мерзко сжимается от страха и желания сбежать, но бежать сейчас, санечка, некуда. сознание мальчика будто отключается, игнорируя боль, скрипы, прерывистое дыхание папы, собственные слезы, стекающие по красным щекам, подавленные всхлипы, болезненно разрывающие легкие. когда леша, оставив едва живое тело на грязной скомканной простыне, бросает хриплое «шлюха» и уходит шаткой походкой в свою спальню, саша подрагивающими руками хватает пачку бумажных салфеток и, жмурясь от омерзения к самому себе, заводит руку между ног, вытирая себя после леши. выкинув грязные салфетки, он укладывается на край кровати, кусает до кровоточащих следов тыльную сторону ладони и, наконец, позволяет себе хотя бы тихо проскулить и, зажмурившись, выдавить слезы. он сворачивается в маленький дрожащий комок и укрывается холодным одеялом, пропитанным ядреным запахом пота, с головой. глаза сами закрываются от накопившейся усталости, но тело отдает пульсирующей болью, еще долго не давая мальчику заснуть. на следующий день ему опять придется делать вид, что все хорошо, что он привык к постоянному дискомфорту в теле, что переодевается на физкультуру в тесной кабинке туалета потому что смущается, а не потому что боится, что кто-то увидит синяки на тонких бедрах. он отчаянно не хочет возвращаться домой, даже остается на все восемь уроков, а потом идет слоняться по грязным дворам, лишь бы прийти как можно позже и незаметно прошмыгнуть мимо отца. он пьет дешевый апельсиновый сок и холодной рукой подносит сигарету к искусанным губам, делая затяжку. устало прикрывает глаза и окунается в тот день. день, когда вся их жизнь пошла по пизде. на трассе множество машин скорой помощи и полиции, такое яркое и безоблачное в тот день небо окутывает черный дым, как разлитая на белый лист тушь. саша чувствует на своей спине фантомное прикосновение теплой руки отца, которого сейчас увели в сторону. ему хочется спрятаться и заплакать, обняв себя за плечи. одиноко и холодно. когда он видит, что даже его папа, — такой сильный и уверенный, — дает слабину и прячет лицо в руках, пытаясь так спрятать и бушующие чувства, саша не знает, куда себя деть. он взрослый. он понимает, почему мама не позвонила, почему папа, только забрав сашу со школы, так быстро поехал в противоположную от дома сторону. саша понимает. и саша жмурится, когда по щекам начинают течь слезы. это был последний день, когда саша называл этого человека папой. около двух недель они возились с документами и похоронами, в квартире стало оглушающе тихо и серо. леша был холоден и сосредоточен, будто боялся отвлечься от работы и сразу погрузиться в себя. но жизнь неумолимо шла вперед — либо ты запрыгиваешь в вагон, либо падаешь на рельсы. саша даже не помнит, когда его отец начал пить. помнит только, что «по-черному» это было около месяца. помнит ту свирепую боль в глазах человека, вдалбливающего сашу в шаткую кровать. помнит, как, морщась, растягивал себя в горячем душе, глушащем жалобные всхлипы. саша возвращается в реальность и обнаруживает себя все на той же качели, держащегося за холодные металлические прутья. он запрокидывает голову, вглядывается в черное небо, — должно быть, я тут уже несколько часов, — и, наконец, поднимается. пока идет до дома, уже продумывает, как тихо проскочит в комнату и сразу ляжет спать, но, открыв входную дверь, до него долетает явно злое «ну наконец-то блять!». в коридоре появляется, кажется, еще даже трезвый леша, скрестивший руки на груди. — где ты шлялся? — время всего лишь десять, я… — я знаю, блять, что такое часы, я спросил не про это. мне повторить вопрос?! — и подходит ближе, вынуждая сашу сделать пару шагов к входной двери. — я… п-прости, я… гулял… у саши сразу начинает гореть щека, до него не сразу доходит, что леша ударил его. впервые. он впервые поднял на него руку. саша смотрит испуганно и непонимающе, даже не слыша ответную реплику отца, и сразу убегает в комнату леши, закрываясь на щеколду. он обнимает себя и садится в угол кровати, с недоверием смотря на дверь, сразу вспоминая, как пьяный леша выбил щеколду в сашиной комнате пару месяцев назад. леша толком не успевает поймать сына, только бросает в спину уже значительно спокойнее «саш, не уходи», а когда видит закрывающуюся дверь в свою комнату, лишь соскальзывает по стене, утыкаясь лицом в ладони. следующие полтора часа кажутся обоим пыткой, а тишина в квартире почти начинает душить. саша вылезает из комнаты, напуганно озираясь по сторонам, но лешу находит только на кухне. отворачивается к нему спиной, выставляя напоказ наигранный стоицизм, хоть у самого руки и трясутся. садится к балкону, намеренно игнорируя отца, сидящего всего в паре шагов от него. у одного в стакане ромашковый чай, у второго — водка. — саш, прости… — выдавливает, явно переступив через себя, — мне очень жаль, что так случилось, я бы… я бы никогда не поднял на тебя руку, ты же… ты же самое дорогое, что у меня осталось, саш. младший смотрит в кружку, пытаясь никак не реагировать на его слова. — я просто очень волновался за тебя, ты не отвечал на звонки, телефон выключен был… что я должен был подумать? я так переживаю за тебя, я не могу потерять… и тебя… последнее ожидаемо работает как удар под дых, и саша, поджав губы, поднимает на него взгляд, совершенно не понимая, что будет после этих слов. он столько раз верил этому «я тебя не трону», каждый раз, как бродячий щенок, подставлялся под руку, но каждый раз проебывался, каждый раз получал только пинок. еще и еще. каждый раз бежал за лешей и каждый раз оставался один, брошенный всеми, оставленный на краю реальности, прожеванный и выплеванный, вдавленный в грязный асфальт подобно догорающему окурку «белого солнца». леша подходит ближе и берет сашину худую холодную ладонь в свою — широкую и теплую. саша отводит взгляд в сторону, пытаясь уйти хотя бы мысленно от этих прикосновений, от этих поцелуев, дорожкой простирающихся от запястья до груди. и у него даже получается. когда он чувствует руку между своих сведенных бедер, уже думает, что это все не с ним, с каким-то другим мальчиком, а у него все хорошо, любящие родители, и никто над ним не издевается. саша еще так по-детски пытается хоть как-то оправдать и себя, и отца, а единственная фраза, набатом бьющая в голове, пока леша мокро лижет его шею и грубо сжимает бока, — «мне просто не повезло быть похожим на маму». леша никогда не целует и всегда смотрит в глаза. бывало, что он хватал сашу за волосы и насильно заставлял смотреть на себя. саше запрещалось скулить и вольничать, прикасаться или пытаться отбиться, леше разрешалось все. он осознанно никогда не оставлял засосов у него на теле, будто боясь обнаружить их в следующий раз и понять — это сделал я. саша был удобным. удобным и доступным. у него были глаза оли, ее припухлые губы и немного вздернутый нос. а у леши просто было желание. каждый раз, пачкая еще такого маленького и беззащитного мальчика, он жмурился, а мысль о неправильности случившегося проскальзывала лишь на миг, уступая место наслаждению. он ни разу не оставался после своих поступков. уходил как можно скорее и сразу засыпал. для него насиловать собственного сына, слышать его болезненный скулеж вместо стонов стало рутиной. знаете, как ходить на работу, завтракать овсянкой, а обедать макаронами с сыром, по вторникам и пятницам покупать в ларьке свои любимые сигареты или заходить за бутылкой дешевого вина. только после всего этого еще и ебать податливое тело. податливое тело не умеет говорить «нет». податливому телу не больно. саша уже привычно сворачивается комочком, но понимает, что леша еще не ушел. на удивление уже нет сил, ему даже не страшно, он просто слушает размеренное дыхание человека у себя за спиной и закрывает глаза. леша долго рассматривает свои руки, которыми только что сжимал бока своего сына, и на глазах выступают слезы. в комнате пахнет потом, а тело еще немного слабое после оргазма. он смотрит через плечо на тихо сопящего сашу и кусает щеку изнутри до крови. он уходит, поцеловав сашу в висок и прошептав обрывистое «прости». саша делает вид, что не слышал этого.

***

все следующие дни сливаются в один — монотонный и тяжелый. саша приходит домой сразу после уроков и запирается в комнате. леша его не трогает. «затишье?» — спрашивает сам себя. «перед бурей» — ехидничает подсознание. возвращается в замызганную квартиру, и живот вопит, урча, напоминая, что саша не ел последние двое суток. натягивает на себя старые шорты и легкую футболку, — у него нет сил контролировать аккуратность своего внешнего вида, — и семенит на кухню, вздыхая чуть проще и спокойнее, не обнаружив там отца. быстро варит макароны и убегает в комнату, только услышав, как в замочной скважине проворачивается ключ. спустя два часа квартира наполняется веселыми разговорами и почти животным смехом, в котором саша ясно угадывает дядю диму. саша готов разбить себе голову об острый угол стола от своей тупости, раз решил выйти из комнаты. чувствуя на себе внимательный чужой взгляд, саша морщится и инстинктивно вжимается в столешницу, пока моет тарелку, мечтая вернуться в безопасное место. — малой, посиди с нами, — саша вздрагивает, услышав чужой низкий голос, и молится всем известным ему богам, чтобы хоть что-то спасло его сейчас и позволило уйти в комнату. опять не высовываться. опять исчезнуть. — уже поздно, ему завтра в школу, — неожиданно вмешивается отец. — да ладно, лех, время детское, пусть посидит часок. они пересекаются взглядами. таким обеспокоенным саша не видел своего отца давно. он садится между двумя мужчинами, опираясь ладонями на собственные коленки, даже не пытаясь поднять голову. дядя дима хочет налить саше какую-то странную темную жидкость, но леша закрывает стакан рукой и недовольно мотает головой. саша не думал, что человек, сломавший его, разбивший на сотню мелких осколков, может защищать его. напряжение в воздухе уже можно резать ножом, но оно только давит и давит на плечи мальчика, пока взрослые успешно это игнорируют. когда леша уходит в прихожую, — наверное, опять забыл в куртке свои сигареты, — чужая рука неожиданно хватает сашино бедро под столом, заставляя того вздрогнуть от неожиданности. ничего, дядь дим, саша приучился быть тихим. грязная рука поднимается выше, проскальзывает под ткань шорт. саша хватается за чужое запястье в попытках отстраниться, но мужчина только нагло усмехается и, наклонившись к уху, шепчет мерзкое «будь послушным». он жмурится и вжимается в кресло, вслушиваясь в торопливые шаги за дверью. когда он видит лешу, выдыхает, с удивлением почувствовав, что этот человек впервые сможет защитить. — ты ахуел? убрал руки от него, блять! — он подходит к саше и почти силой выхватывает хрупкое тело из рук собутыльника. — да че ты? ему самому нравится, да, сань? — пошел нахуй отсюда, ублюдок! — срывается отец на крик, пряча ребенка за своей спиной. мужчина только закатывает глаза, но послушно поднимается из-за стола и, шатаясь, идет на выход, с усмешкой бросив озверевшему леше: — хорошо же ты его выдрессировал, он даже не пискнул. ночью, уже завернувшись в одеяло, саша слышит, как дверь в комнату приоткрывается. — он больше не придет сюда, — теплая рука гладит по спине между лопаток, привычно немного надавливая, заставляя сашу выгнуться, — я не дам тебя в обиду. и саша опять верит. верит и укладывается на спину, смущенно разводя ноги в стороны. все выходные он почти не выходит из комнаты, полосует ребра-руки-бедра, пытаясь заглушить, забыть причину тупой боли во всем теле. он рассматривает свое худое туловище в отражении зеркала в ванной, а по щекам снова и снова текут горячие слезы. мальчишка тихо шмыгает носом и залезает в ванну, сразу обнимая свои колени. горячая вода стекает со спутанных волос на острые плечи, оставляя дорожки-ожоги. он закрывает глаза. вот, видит маму, заплетающую своему сыну в волосы ромашки, видит своего отца, что-то весело рассказывающего про охоту на уток. но это — далекое прошлое. лицо матери уже почти стерлось из памяти. осталось лишь настоящее. настоящее с синяками по всему телу, с пьяным «ты так на нее похож», с вечной похотью в голубых глазах. настоящее, ядовито усмехающееся и тычущее пальцем на заплаканного ребенка. настоящее, в котором его же, блять, отец заходит в незапертую ванную и заинтересованно рассматривает собственного сына, моющегося и боящегося поднять на него взгляд, сделать хоть что-то, что может ему не понравиться. он прячет свое лицо в тощие коленки, когда стыд от осознания этих мерзких реалий накатывает с новой силой. дверь захлопывается, и саша тихо плачет. его всхлипы сливаются в единый ансамбль с ударами капель воды о керамику. — что это за шрамы? — когда саша выходит из ванной, он не смотрит на него. поводит напряженными плечами, отпивая чай из старой кружки, но не смотрит. — это… — стыд вперемешку со страхом заставляет коленки предательски дрожать, и он опирается на стену коридора, поджимая губы. — ты, блять, режешь себя? — я… я..., — только и можешь промямлить, да, саш? какой же ты, блять, жалкий. но леша вместо ожидаемой истерики только тяжело выдыхает и подходит ближе, саша не успевает поймать момент, когда леша опускается на колени. — саша, почему? зачем ты делаешь это? это из-за меня, да? — он берет его за руку и смотрит так искренне, так болезненно и виновато, что саша сдается, опять начиная плакать. — саша, прости меня, блять, пожалуйста, мне так… одиноко и холодно, ты — единственное, что спасло меня от падения в бездну, я так… так люблю тебя. — он целует его тонкие пальцы и изрезанные запястья, спускается к бедрам, как пес, зализывая свежие шрамы, от чего саша вырывает свои руки из крепкой хватки и закрывает ими лицо, чувствуя, что еще немного, и его точно вырвет. леша не останавливается. леша никогда не останавливается.

***

они успешно игнорируют, как много леша начал пить. леше похуй, саше — тоже. зато саше не похуй на то, как сильно заламывает поясницу, не похуй на то, каким безумным начал становиться леша. он больше не называет его даже отцом. от отца у него осталась только оболочка и надпись в паспорте. саша приходит домой и стаскивает промокшие кеды, уже заприметив куртку отца на вешалке. он видит его на кухне, лежащего на столе с полупустым стаканом водки в руке. он тихо разбирает пакет с купленными продуктами, боясь разбудить лешу лишним движением. но, когда случайная тарелка падает на пол и со звоном разбивается, а леша продолжает неподвижно лежать, саше становится не по себе. он подходит к отцу, забирает из руки стакан и аккуратно тормошит за плечо. не реагирует. он приподнимает голову отца и дрожащими руками проверяет пульс. — блять, — только и бросает саша, сразу пятясь назад. он спотыкается о валяющийся на полу пакет и падает на пол, глупо пялясь на тело за столом, затыкая себе рот обеими руками, чтобы не завопить. мысли в голове расползлись как муравьи, оставив сашу дрожать на полу старой брежневки. он не помнит, как дополз до телефона и как набрал скорую. не помнит, какие вопросы задавали санитары, помнит только обрывистое «остановка сердца в ходе алкогольной передозировки». потом были разборки с документами, но саше хватило простого «мальчика придется забрать в детский дом», чтобы окончательно разбиться. он ненавидел этого человека, презирал. он молился, чтобы это скорее случилось. леша приковал своего сына к себе стальными цепями, леша связал ему руки, леша сломал его. но сейчас, оглядываясь назад, саша понимает, что будущее стало еще более размытым и пугающим. высокая женщина с острыми чертами лица, но добродушным взглядом говорит саше, чтобы тот собирал свои вещи, а завтра его отвезут в хорошее место, где его не обидят, где он найдет себе семью, но саша не слушает. он не сможет найти себе семью из таких же брошенных и разбитых людей. даже леша не был ему семьей. возможно, в прошлом, которое выгорело, как старая фотография, они и были счастливы, но не сейчас, не с этим лешей. у него не было ничего, и только он начал считать, что пробил дно, снизу постучались. теперь у него нет даже себя. он разлетелся, расщепился, раскрошился в ёбаную пыль, в прах, в пепел. жаль, феникс не переродится. осознание не бьет по голове, не сваливается снежным комом на голову в середине лета, он принимает как факт — ему больше некуда идти. мир прожевал его целиком и выплюнул, соскалился и ударил под дых. ноги сами несут сашу ночью на самый последний шестнадцатый этаж. затыкает уши наушниками и смотрит на пылающий город даже с легкой улыбкой — он сразу понимает, что видит его в последний раз. ему не страшно, у него не осталось ничего. у него отняли будущее. у него отняли возможности. он делает музыку громче и подходит к краю, тихо, сквозь всхлипы напевая продрогшим голосом: — i ha-ate you for what you di-i-id. and i miss you like a little kid. он закрывает глаза и почти безумно улыбается. этот мир забирает свое. этот мир не щадит никого. саше уже все равно. саше уже не больно.