Исправленному - верить.

      Кабинет лаконичным интерьером словно бы срисован с газетной желтизны о богатых домах прошлого века, вырезан и вклеен наклейкой в красочный альбом фантазий. Невольно хочется верить, что вернулся назад, хочется разыграть себя и обмануться. Ускользающая красота. Ускользнувшая. И потерянная. Потому что никогда ты её не знал и не узнаешь. Та винтажная мебель, те изящные манеры, ностальгия в ретро-тонах стала модной.       Доктор, прилежный аккуратист в светлом костюме, сидел напротив, спокойный, с лицом внимательным и нисколько не осуждающим. Непроницаемая маска понимания. Он свой и чужой. Он имел право быть таким и никаким больше. В заданных ролью рамках, в прописанном стандартами сценарии.       Часы едва слышно тикали на противоположной стене.       Пока губы не разомкнулись, чтобы выдавить долгожданные слова, прошло долгих пять минут, шесть минут, семь… Много. Клиент не знал наверняка, и даже счёт про себя походил на помятую киноленту, мысли шуршали, шуршали, да без толку, кадры-бессмыслица. Обычный циферблат ему с детства не давался, остался непостижим и непонятен из-за особого восприятия. Стрелки — загадочные указатели, не желавшие становиться единой комбинацией. Стрелки, как странные острые ножи, дырявившие ткань дней.       У времени иной раз появляется «вкус». Жевать его можно настойчиво, а можно пригубить и выплюнуть, иногда оно похоже на жёсткую солому, иногда на сладкий цветок сирени. От попыток вникнуть в суть времени чаще холодно, чем тепло. Что-то базовое, позабытое, иссушающее глотку и давящее.       Обо всём и ни о чем, ассоциации не помогали. Волнение то приливало с новой силой, то отступало. Наконец, сдвинулось, прикинувшись тишиной, уступая место вынужденному монологу.       Кабинет из прошлого ждал. Снова. Старая печатная краска отсвечивала в витринах стеллажей, заполненных книгами. Всего лишь мягкий пасмурный свет с улицы, распавшийся у подножия картонных историй и разномастных шрифтов. Сегодня важно признаться в воспалении, в самообмане, а для него равно, как вытащить пулю без анестезии. Операция бесчеловечная. Начало оформилось как-то произвольно.       — Вот в чем беда: я невыносимо ранимое существо, которое притворяется куском метеорита. Пожалуй, сгоревшего в атмосфере, — он прозвучал жалко, но не особенно заботился об интонации или используемых сравнениях. — Персональное проклятие в том, что мне сложно не то, что подать вид о том, что чувствую, но даже намекнуть взглядом. В конечном итоге, я перестаю понимать, где правда, а где ложь.       И в очередной раз внутри всё схлопнулось, точно бы сболтнул лишнего, как бы ни старался остановиться. Нервный вздох, опять пошло наперекосяк. Затошнило.       — То есть, вы утверждаете, что не проявляете никаких внешних признаков в ответ на раздражитель любого характера? — осторожно уточнил доктор.       — Никаких. Я предварительно убеждён, что самое лютое дерьмо случится, как только я перестану думать о том, как следовало бы отрегировать.       — Так-так. А глаза, по-вашему, не зеркало души? Какая душная ловушка! Попасться в неё нарочно — не так уж страшно. Ненавязчивый вызов. Приглашение к рассуждению. Рационализм сдвигает тревожность.       — К сожалению, взгляд может выдавать именно то, что мы хотим показать или увидеть. «Чтецы души», по моему опыту, еще не родились на свет, — и просиял на мгновение. — Уверен, что даже самые понимающие интерпретируют состояние другого по впитанным субъективно параметрам. Багаж ваших знаний, допустим, океан. А я чудовище со дна, которое никто еще не изучил окончательно. И все мы такие. Уникальные мутанты.       Это могло бы обидеть эксперта. Специалисту же польстило. Док ни за что не хотел бы разгадывать, что у пациентов на уме «на самом деле», что за истинная форма у чудовищ, выяснять названия мест, откуда они пришли. Истина лишила бы его жажды совершенствования, схлопнула бы амбиции и приблизила к выгоранию на раз-два.       — Счастье, что среди нас нет экстрасенсов и абсолютно вникающих. Счастье, что мы основываемся лишь на предположениях.       — Точнее, ищете им подтверждение из наших же уст. Вы заставляете чудовищ вспоминать их родной язык и выражаться на нём.       — Бесспорно, прекрасная аналогия.       Готовность вскрыться. Кровь прилила к щекам. Такое чувство, что сам накидываешь петлю, табуретку-то из-под ног выпихнут одним вниманием. От того стыдно до невозможности.       — Знаете, что еще больнее, док? — и набрал воздуха, но его не хватило, и дыхание сбилось, и речь посыпалась бисером порванной картины. — Что моё проклятие неисправимо. Возможно, оно встречается повсеместно. Скорее всего. Как некий вид болезни. Синдром пустоты. Мы охотно паразитируем на своих страданиях. Но я молчу не потому, что мне нравится или я дохрена самодостаточен и не нуждаюсь в человеческом понимании, хотя бы иллюзии того. У меня предубеждение, что я не могу доверить всё это, что это мой личный груз, мой крест, допотопный хвост и никому ненужный довесок, осадок, самый горький и противный, — голос и вовсе дрогнул, руки замерли на груди. — Довериться кому-то — это не то чтобы дать словарь своего уродливого душевного языка, это собственноручно пересадить часть своего сердца, мозга, дать подобраться испод каждой буквы, съесть и переварить. Поэтому как, как вы можете просить меня передать вам что-то, когда у вас сотни таких же, искалеченных?! Оно же вам никак не подходит. Оно принадлежит мне, со мной и умрёт. Я бы хотел… «Нет, хватит». -…закончить терапию, — он напряженно сцепил руки в замок, присел и отвернулся, и доктор почти услышал, как слеза скатилась с прохладной гладкой щеки. И упала на кожаное полотно дивана.       Откуда эта злость и жажда сопротивления? Его клиентская привилегия — уйти в любой момент. Доктор одёрнул себя: засматриваться нехорошо. Сочувствие недопустимо. Не в тех пропорциях и дозах, какие откликались прямо сейчас. И сжались кулаки. Он действительно разозлился.       Страшнее всего, когда кто-то из говорящих здесь безбожно прав в своих рассуждениях и убедителен в открытиях, трогателен в простейших драмах. Рождение младенцев, каким сразу же предстояло встать на ноги. А еще в самые первые часы сдержанно смеялись, что занимаются словоблудием, что терапия, как брождение по болоту в поисках гати. Как постелешь, так и пойдешь. Не выйдет — твои проблемы. Вытащить заблудших собственной рукой означает разрушить то самое тонкое устройство, сплетенное из долгих часов совместного привыкания. Притереться и не пропитаться — извращение какое-то, и за него вынуждены платить. Так, кто ты такой, чтобы его останавливать?       Доктор всегда чувствовал, что однажды сломается, и кто-нибудь вырвет из него здоровенный кусок плоти, именно такой, где не зашито, не зажило. Так бывает, наверное, если чудовища в чем-то похожи. Идут на запах крови.       Раньше механизм поддержки работал безотказно, как часы, в которых некто не смыслил. Желание научить читать по стрелкам, желание согреть, объять, напоить целительной родниковой водой. Стремительное и горячее желание, почти порыв.       Надрыв.       Им обоим нужна пропасть между, чтобы не свалиться, иначе конец игры.       Успокоиться. Досчитать до десяти. Превозмочь себя в слабости и всё же остановить ладонь, нависшую над растрепанными волосами, обуздать попытку объять хрупкое и обнадежить несуществующим обещанием. Допустим, от стрел мирской суеты ты его укроешь, но тем самым погубишь. Кто его в эти жестокие часы защитит от самого себя? Тот частокол не разрубить, ту колючую проволоку размотать запросто не выйдет… Разве что, не побояться взяться с другой стороны. Вспоров старый шрам на своей шкуре. Выйдя на свет уже не профессионалом, но брошенным хромым одноглазым волком. Цирк уехал, а его не добили.       — Док? — повернув голову, он увидел неловко застывшие в воздухе ладони. Те опустились на колени. Точно хватал невидимый мяч, да не поймал.       И вкус у времени стал жёсткий, как замерзшая жвачка.       Взгляд всё же выдал, влажный и ласковый. Вся злоба куда-то пропала, растворилась, растеклась полуулыбкой растерянного человека, поразительно непохожего на столь знакомого Куратора душевных мук. Риск оправдывал средства, риск хоть когда-нибудь стоит того?       Странная заминка, пауза. Сердце заколотилось.       Вывернулось разом и то, что один хотел спрятать, и то, что другой хотел высказать. Смотреть в зеркало бывало менее страшно. Может быть потому, что в нём никогда достоверно не видно сути и настоящего отражения. Осознание накрыло быстро. В нём становилось тесно дышать, но теперь не так страшно.       Для чудовищных ошибок достаточно трёх секунд, для ошибок чудовищ - ровно столько же.