Пятьдесят процентов

      Дженсен Его раздражает – и пусть это раздражение с каждым днём, с каждым разом все больше затупляется и приедается, оно никуда не уходит. Он не хочет и не может понять его закидонов, его отчаяния и желания лезть на стену – вкупе с болезненным желанием жить, мстить и быть собой. Последнее у него почти неосознанное, но такое больное, что, кажется, прогибает под себя мироздание, синхронизацию, Его.       Душит – как душит собаку опасно натянувшийся поводок в руках целеустремленного хозяина, но собаке в другую сторону, собаке не по пути; но хозяин сильнее, но ошейник впивается в горло, но лай превращается в хрип.       Иногда он думает: будь Дженсен другим, нормальным, они могли бы ужиться, могли бы действительно стать двумя личностями, запертыми в одном теле по чужой придури. Но Адам Дженсен – упертая эгоистичная мразь, бешеный, уставший, загнанный волк, пытающийся одновременно убиться смирением «я-уже-не-я» и воспринимать Его как опасную аугментацию, нестабильный девайс, от которого в самых крайних случаях даже есть польза.       Они могли бы быть двумя почти полноценными людьми, но в итоге у них не получается быть и одним человеком.       Только ритмы мозговой активности, только мысли - «мои? его?», только строка состояния и проценты синхронизации, из которых порой не так-то просто сделать вывод.       Иногда он ненавидит Дженсена так сильно, что ноют виски; иногда – когда он задыхается в передавившем горло ошейнике – он шепчет: «сдохни-сдохни-сдохни».       В такие моменты мироздание обычно быстро ставит его на место.       Всё вокруг – калейдоскоп имен, мест и событий. Монреаль, Нью-Мексико, Нью-Йорк, Париж – только точки на карте, а дальше – даже не бегать, брызжа слюной, как поехавшая псина, а тыкаться в углы слепым котёнком.       Ему всё это осточертело, вся эта борьба и война – не его. Мысли в голове толкаются, бурлят, перешёптываются, смотреть на процент синхронизации совсем не хочется; хочется забиться в нору, свернуться клубком и нормально поспать, нормально поесть. Боже, да ведь Адам Дженсен – песчинка, пылинка, кому он нахер сдался, Иллюминаты уже давным-давно забыли о его существовании, плюнули на него, изменили планы, как же хочется закрыть глаза и просто выспаться.       Его вежливо окликают из-за угла, и живым из этого диалога он выходит чудом.       Теряет сознание – Страж работает на полную.       Когда просыпается, в строке состояния числится пятнадцать процентов синхронизации.       В голове возникает только один вариант, и он втихую – как будто такое вообще возможно, ха – умоляет мироздание (больше некого, Адам Дженсен глух к голосам, которые не считает собственным голосом) дать ему передышку, не сбоить, не поднимать синхронизацию в эту пару дней, ты же можешь, иногда один ритм лидирует до недели, мне нужно немного времени, пожалуйста. Теперь мироздание к нему благосклонно.       Это самое главное. Ведь там, куда Ему нужно, Ему не откажут. Или не откажут Адаму Дженсену.       Он ждет у подъезда пять часов, меняет четыре батареи – Дженсен в его голове, видимо, отчаянно брыкается, но у него пока хватает сил, упорства и удачи.       Фрэнк Притчард от него не шарахается – просто застывает, как вкопанный, и, кажется, лихорадочно соображает, не схватиться ли за парализующий пистолет.       - Дженсен?       Ему вдруг становится странно смешно, хотя нужно побыстрее выдать правильный ответ; КАСИ выключен, на обработку ему потребуется время, секунды идут, виски ломит, хочется спать.       Это нелогично, но он честно отвечает:       - Нет.       Притчард молчит.       Он считает вдохи и выдохи.       Пять.       - Проходи.       Наверное, нужно что-то объяснить, но способность думать уже отключилась, и скоро за ней последует способность говорить.       Когда Притчард набирает достаточно воздуха, чтобы начать допрос, Он хрипло спрашивает:       - Можно поспать?       Синие глаза изумленно распахиваются. Фрэнк запускает руку в волосы, зачем-то дергает резинку на растрепанном хвосте и в конце концов всё-таки произносит:       - Могу постелить на диване.       Постелить он не успевает. Фраза классифицируется как команда «можно», и Он просто вырубается, опустившись на этот диван – в джинсах, свитере и бронежилете.       Когда просыпается в первый раз, процент синхронизации лениво ползёт к тридцати, на тумбочке лежит простынь, одеяло, подушка и комплект растянутой одежды. За окнами темнота, комната слабо освещается тепло-рыжим свечением монитора.       Притчард прекращает печатать.       Он готов поклясться, что на коленях у хакера лежит пистолет.       - Против такого количества железа эта хрень бесполезна, - неловко сообщает Он и плетется в душ.       Когда возвращается – тридцать пять процентов и напряженное молчание.       - Не могу быть уверенным, что за мной не следят.       Он даже накрывается одеялом, прежде чем выйти из реальности снова.       Удобно. Тепло.       Вечером следующего дня процент синхронизации все еще меньше сорока, и торжественная возможность объяснять свой визит предоставлена именно Ему.       Ладно.       Притчард выслушивает «извини, заебался, некуда было пойти, пятнадцать процентов, повезло, ну, я и отработать могу» без всяких эмоций.       - Пожрать, например, приготовить. У тебя мышь повесилась в холодильнике.       - Обойдусь как-нибудь, - отвечает Фрэнк, усталый сарказм вместо тупого раздражения. - Это всё?       - В идеале – нет. Хорошо бы пополнить запасы и связаться с парой людей через защищенное соединение. Отсидеться на дне хотя бы несколько дней.       - Неплохой список требований, - от его яда теплеет в солнечном сплетении, блядь, с этой частью Он разберется потом. - Особенно для того, кто так демонстративно отключил инфолинк.       - Не ко мне претензии.       До него не сразу доходит, что Притчард никак не привыкнет. Наверное, мусолил и обгладывал мысль о новом воплощении Адама Дженсена он достаточно долго, но вот так, в личном общении, она словно испаряется иногда из его головы.       Он снова думает о том, что нужно включить КАСИ – и снова накатывают подозрения, что так будет гораздо хуже.       - Дебильная ситуация. Но я действительно могу с чем-нибудь помочь. Если нужно взломать Пэлисэйд или ещё чего – только свистни.       Он ненавидит это чувство больше всего – болтаться в неизвестности, без возможности предугадать ответ собеседника. Разбирать по мимике Притчарда ему трудно, анализировать мотивацию – тоже. Приползи сюда Дженсен, ему принесли бы желаемое на блюдечке, но перед Фрэнком сидит клон с куском его недо-бывшего-кого-то в башке, и это вносит в ситуацию изрядную долю неопределенности.       - Если тебе действительно нужно здесь отсидеться, - говорит Притчард холодно и без улыбки. – То не попадайся мне на глаза и молчи. Не желаю участвовать в этом фарсе.       Эту эмоцию Он читает по глазам без всякого социального импланта.       «Сука, нахуй, пошло оно все, блядь, блядь, господи».       В принципе, большего и не нужно.       Дженсена Он «включает» сам – самая ненавистная вариация.       Спать в уютной и безопасной постели неебически хорошо, но иллюминатские дела сами себя не сделают, а у Него нет особенного желания копаться в этом дерьме.       И, чёрт побери, представляя возвращение Дженсена в квартиру, Он испытывает прямо-таки мстительное удовольствие. Я тоже умею дергать за ошейник. ***       Адам чувствует себя огромной трусливой собакой, поджавшей хвост и уползшей в конуру. И трясущейся, мелко и часто. Потрясающее ощущение.       Все его разговоры закончены, и мерный стук клавиатуры в соседней комнате больше ничто не перекрывает.       Две его самых здравых мысли – свалить либо нажраться, синхронизация в сто процентов. Жалкое зрелище.       Он мог бы применить приказ Фрэнсиса «не попадаться на глаза и не разговаривать» и к себе, это логично, это правильно; это усиливает сходство с перепуганной шавкой до предела и безумно злит.       Парадокс: он хорошо осознает, что больше не принадлежит себе, но по-прежнему отчаянно стремится себе принадлежать. Контролировать, командовать тем, что осталось от его жизни, и ревностно не пускать к командованию того, другого. Так работает самый древний, самый вульгарный животный инстинкт – инстинкт самосохранения. Можно тысячу раз поплакать над своей судьбой, но почему-то в рот до сих пор не всунут пистолет, а мозги не украшают стены. Адам сам не понимает, почему, но это ниже логики на несколько ступеней эволюции и намного, намного сильнее.       Они сталкиваются на кухне, когда Фрэнк выползает за кофе – во втором часу ночи – и застывает прежде чем сделать вид, что никакого Адама здесь нет.       Линзы спрятаны.       - Спасибо, Фрэнсис.       Притчард стискивает ручку холодильника.       - Пожалуйста.       Бесится.       Адам смотрит на очертания лопаток под слишком свободной футболкой. Почему-то не может не смотреть.       - Ему можно доверять? – интересуется Притчард у закрытого холодильника.       - Раз он не пристрелил тебя сразу, то да.       - Прекрасно.       Разговоры у них в последнее время – один веселее другого.       Адам думает: «Хорошо, что ты его впустил, сил не было совсем, вариантов связаться с Квинном – тоже, и пойти мне, вообще-то, некуда».       Адам говорит:       - Мне казалось, мы всё обсудили.       - Мы ничего не обсудили, - устало говорит Фрэнк, прислоняясь таки к дверце спиной и скрещивая руки на груди. – Я не представляю, что тут вообще можно обсудить. Но, полагаю, теперь кто-то осознал, что побеждать Иллюминатов в одиночку – херовая идея, а? Ты глушишь инфолинк?       - Я его заменил.       Фрэнк молчит с минуту, но жестикуляция выдаёт его.       - Какой же ты дебил.       Пищит автоматическая кофеварка, запах приятно щекочет ноздри.       Адам думает: «Послушал бы тебя, свалил к чёрту и ничего бы не знал, и никакой Орхидеи, никакого отторжения, никакого клона, никакой возможности Иллюминатам меня использовать, и пусть идёт своим чередом, у меня всё равно не получается нихера; море-солнце-кофе, широкие кровати и распахнутые окна, уверен, тебе бы понравилось, Фрэнсис».       Адам говорит:       - Это было правильно в нынешних обстоятельствах. Какого чёрта ты вообще пытался снова меня отслеживать?       - Скучно стало, - скалится Фрэнк. – Дэвиду Шарифу. Его жестяночка, видишь ли, пропала с радаров, а у меня что-то не возникло желания рассказывать ему всю эту историю!       - Не думаю, что ему следует…       - Разумеется, Дженсен, ты этого вообще не умеешь!       Адам думает – секунду – что если он притиснет Притчарда к холодильнику и заткнёт – чокнутого Притчарда, который звонит островкам нейронов, пускает островки нейронов в свою квартиру, доказывает островкам нейронов свою правоту – а утром тихо и аккуратно свалит, то все вряд ли станет хуже; ну, в самом деле, разве может быть ещё хуже?       А потом думает, что даже он не может быть таким эгоистом.       Фрэнсис бы оценил широкий жест.       - Я позвоню Шарифу. Только придумаю, что… как сказать.       - Спасибо, - шипит Притчард. – Спокойной ночи.       Адам думает – хорошо, что не додумался добавить в свой список покупок виски. ***       Синхронизация – сорок семь процентов.       Блядь.       Он сталкивается с Притчардом не больше трех раз в день, не дольше пяти минут каждый – и каждый раз залипает.       Это все ёбанный Дженсен, думает остервенело, долбанный Дженсен, мистер о-боже-да-как-же-я-благороден.       Охуеть, вы не потрахались, и теперь у меня стоит на твоего неслучившегося мужика – спасибо, Дженсен!       Благородство у Адама Дженсена такое же ненастоящее, как и он сам.       Жрать вот, почему-то, готовит вовсе не Адам Дженсен – и, вот внезапно, даже любители полуфабрикатов и есть кофе с кофе жрут нормальную еду, когда она приготовлена и сунута под нос.       Петляет весь день по городу и проглядывает со стороны точки обзора подъезда и окон тоже не Адам Дженсен. Обнаружение слежки – не Его сильная сторона, вообще-то, но Он какого-то хрена старается; слишком свежи воспоминания о выключающейся голове, об уютной постели.       Всё гоняет это в башке, думая: вот какого хрена этот придурок его впустил.       Пожалел своего ненаглядного Адама?       Между прочим, откажи Ему Притчард в убежище после того, как впустил отоспаться на диване, вовсе не факт, что в ход не пошла бы грубая сила. Каким шизиком надо быть, чтобы пускать к себе черт знает кого, лишь бы…       Как же бесит.       Долбанный Дженсен.       Долбанный Притчард.       Долбанные лопатки, долбанный изгиб позвоночника, долбанные рёбра, легко прощупывающиеся под пальцами, долбанные губы, которые Ему не отвечают.       - Сколько? – сипит Притчард, смотрит прямо в глаза – а Он ведь даже линзы убрал.       Фрэнку какого-то чёрта не получается врать.       - Сколько?!       - Тридцать пять, - Он скалится в ответ. – Ещё дебильные вопросы есть?       - Пошёл к чёрту.       - Когда вернуться? Когда поднимется до девяноста? До семидесяти? Не получится, там у меня, знаешь ли, включается побочный эффект.       - Пошёл… - Пятьдесят, - какого хера он творит, ну какого ж хера, а. – Вот, поднял до пятидесяти. Можешь с уверенностью сказать, что я не Адам Дженсен? Смысл тогда ломаться?       - Какого хрена тебе от меня надо? – очень спокойно спрашивает Притчард и ищет глазами, видимо, сковородку.       Спроси что полегче.       Потрахаться?       Подышать в шею?       Чтобы было, куда прийти, было, куда возвращаться?       Чтобы кто-то впустил, когда совсем паршиво?       Чтобы кто-то позволил остаться – вот просто так, без всякого насилия?       Чтобы…       Почему всегда кажется, что с Притчардом нужно общаться без КАСИ, что за мультяшная иллюзия взаимной искренности?       - Тебя.       Это, вообще-то, искренне, но звучит дёшево и вульгарно.       Фрэнк не ржёт – ну, спасибо ему за это.       - Нет.       Гениальность диалога зашкаливает.       - Потому что над моей судьбой не надо отходить поплакать в уголок? Потому что я не съебусь ловить Иллюминатов? Ну, одари меня своей невъебенной логикой.       - Потому что нет.       Как же он ненавидит этих ублюдков.       Как же он ненавидит Дженсена.       Как же он ненавидит синхронизацию в пятьдесят процентов, чужую жизнь, которую вынужден проживать, чужого мужика, с которым у Дженсена была только странная дружба и перманентное молчаливое «никогда»; которому хочется уткнуться лбом в висок и забыть ненадолго, что за дверью ждут безысходность и неизвестность.       Его, впрочем, везде ожидает безысходность.       Разумеется, он же не Адам Дженсен – мастер просирать шансы и просирать людей. Он же может дать что-то, кроме отчаяния, пустоты и бесконечного «мне-от-тебя-нужно».       Разумеется.       - Будь здоров, Фрэнсис, - ядовито улыбается он; пятьдесят процентов. – Иллюминаты ждут. Как же он, блядь, ненавидит Адама Дженсена.