Терапия.

У них всё было не как у людей. Конечно, что может быть между проклятыми братьями? Только что-то такое же изломанное, как и они сами. Но Юджи ценил это. Ценил неловкие, слишком невинные моменты, когда Сукуна брал его за руку, слегка переплетая пальцы, будто дразнясь. Когда ерошил волосы. Ворчал, исцеляя тело. Трепетно целовал шрам на носу. Буквально оттаскивал за шкирку, чтобы Юджи не ранили. Снова. А Юджи всё ещё ничего не мог сделать. Сгорал от своей беспомощности и никчёмности, поломанно улыбался. Горечь разъедала. Шрам резал глаза. Он даже себя защитить не может, что он может дать Сукуне? Почему Сукуна ещё с ним? Юджи перестал смотреть в зеркало. Избегал любого контакта, не поднимал голову с утра, когда умывался. Перестал радостно посмеиваться без причины, дурачиться. Мегуми если и замечал, ничего не говорил. В себе бы сначала разобраться. Юджи не мог его винить; только себя. Он обзавёлся ещё некоторыми вредными привычками — стал принимать слишком горячий душ, почти обливал себя кипятком, чтобы кожа краснела и появлялись волдыри. Они были небольшими, но рубцы оставались. — откуда это? Юджи вздрогнул. Сукуна позади уткнулся носом между лопаток, прижимая к себе за талию. Юджи только вышел из душа, и вся спина была открыта. На плечах и чуть ниже осталось больше всего шрамов, старых, загрубевших, и не очень. Их теперь даже больше, чем родинок, которые Сукуна так любит целовать во время секса. — не помню. Остались наверно после какой-то драки. — врёшь. Им не больше месяца, а на задания тебя не посылали уже очень давно. — я же слабак, ты забыл? И об косяк могу удариться. — от косяков не остаются шрамы. Широкая ладонь ласково огладила поясницу, не поднимаясь выше. Юджи молчал, и Сукуна больше не спрашивал. Только прошёлся сухими губами в трещинках по особо глубоким ожогам. Итадори почти не почувствовал прикосновения, но руки всё равно задрожали. Нежность Сукуны как всегда топила его, слишком всеобъемляющая для одного Юджи; нежность, которую он эгоистично не хочет ни с кем делить. — не ври мне, пожалуйста. Юджи всхлипнул. А Сукуна за его спиной опустился на колени, пряча лицо в пояснице и цепляясь руками за бёдра. — что угодно, но не ври. Голос пропал. Сукуна нежно погладил подколенную ямочку, потёрся носом, как большой кот. Юджи прорвало; солёные капли бусинами скатились по щекам, обогнули ключицы и спали на пол. Итадори плакал, всхлипывал и дрожал, а Сукуна молча целовал, удерживая сильными руками мир своего Юджи от краха. Они оба не справляются, но вместе всё получится. Они сильные, главное держаться вместе. *** Каждый раз, когда Юджи кидался в драку, не думая о шансах и последствиях, у Сукуны замирало сердце. Он верил в Итадори. Верил, что он выживет, но как же больно смотреть на своего мальчика, окровавленного, покрытого шрамами и порезами. Сукуна готов принимать все удары на себя, только бы защитить дорогого ему человека. Иногда нестерпимо хочется уложить к ногам Юджи весь мир, хочется запереть его и не давать кому-либо трогать его. Хочется, чтобы Юджи смотрел только на Сукуну. Хочется, хочется, хочется. Всего Юджи. Поэтому каждый раз на тренировках с Годжо-сенсеем Сукуна почти рычит, настороженно охраняя свое. Сенсей еще и догадливый, ублюдок. Дразнится, специально задерживает руки на его Юджи дольше, чем надо. И каждый раз после Сукуна не может сдержать своей черной ревности. Берет так же нежно, но цепко держится за бедра и не касается члена Юджи. Продолжает толкаться и после того, как Итадори кончит, и тело в его обьятиях дрожит, гиперчувствительное. Сукуна топит его в своих чувствах, собственически целуя и оставляя следы. А потом долго-долго обнимает разнеженное тело, греет ступни и ладони. В такие моменты Юджи молчаливо перебирает взмокшие волосы, лениво прижимаясь в ответ. Его сердце равномерно стучит над ухом — или быстрее, если прикусить плечо — и только тогда жестокость Сукуны затихает, ворочаясь в ребрах. Для него нет ничего важнее Юджи — все не имеет смысла. Но сам Юджи другой — Сукуна чувствует это, отсчитывает по добавляющимся рубцам на любимой спине. Запястья чисты — и Сукуна молчит. Теперь ходит в душ с ним, игнорируя возмущения, понижая температуру до приемлемой, но молчит. Хочет сказать много чего, что чувствует: как сильно любит Юджи, как он важен для Сукуны, как он обожает каждую его частичку, каждый сантиметр кожи. Но м о л ч и т. Думает, что не имеет право на это. Юджи самостоятельный человек. И как бы Сукуна не был готов ради него на все, Юджи это так не примет. Оставалось только настойчиво помогать и потихоньку ставить на ноги — смерти Нобары и Нанами не прошли бесследно. *** — ты чего? Юджи вздрогнул, разворачиваясь к сонному Сукуне. Тот только проснулся и щурил глаза, приподнимая голову над подушкой. — прости. Разбудил. За окном только-только начало светать, и вставать, откровенно говоря, рано. Сукуна тоже сел на кровати, прижимаясь щекой к спине Юджи. Он оказался горячим и липким. — кошмары? — угу. Переплел ладони, трепетно проводя по татуировкам. Первый раз они встретились, когда обоим было пятнадцать. Дедушка умер, и родители забрали его. Юджи их едва запомнил — отец пил, а мать пропадала на работе; у любовников, сказал бы Сукуна. Они вдвоем ходили в школу и были друг у друга на выпускных; попали в разные классы. Заменили то, чего не хватало. Тогда они не боялись говорить; юные и смелые. Сейчас им по девятнадцать. А спустя два года Сукуна набил татуировки. Родители окончательно стерлись из жизни, так и оставшись незнакомцами. Пусть не оставили за собой долгов, но жилось несладко. Тогда Сукуна и замолчал. Отношения не поменялись; просто пришлось искать другие методы... коммуникации? Выражения своих чувств. Получилось больше контакта, но это работало лучше с обоими. Потом появились Годжо и Мегуми. Нобара. Джунпей, Нанами. Инумаки, Панда и Маки. Ребята из Киото. Кузен Чосо. И Сукуна все еще не менялся. Будто застыл во времени, привязанный татуировками. Надежно. Юджи хочет так же. — в душ? — Сукуна целует выступающие позвонки, легко сжимая пальцы на боках. Сукуна всегда был ниже; на пару сантиметров, но ниже. И старше на двадцать минут. И у них все еще разные фамилии. — сходишь со мной? — с тобой куда угодно. Прохладная вода журчит в душе, стекает на плитку; окно и дверь распахнуты. В комнате становится легче дышать, и Юджи дышит. Взъерошивает полотенцем волосы и прямо так, влажный и голый падает на кровать, чувствуя себя свободно. Тяжелая петля на шее рвется; ее заменяет невесомая нить, тянущаяся к Сукуне. Сукуне, все еще сонном и от того тихо бубнящем, ласково гладящему по плечам и лопаткам, устраивающему подбородок на макушке; Сукуне, от которого пахнет тем же гелем, что и от Юджи. Они все делят пополам. Комнату, чувства и эту тяжелую ношу, не дающую спать до звона будильника. И только с Сукуной Юджи наконец становиться легче. И он верит, что сможет идти дальше.